Хороший мальчик. Строптивая девочка (СИ)

Неудержимо. Выбирайте любое наречение, не ошибётесь. Он восхищал меня своей целостностью, открытостью, непоколебимостью, принципиальностью… Список можно было продолжать до бесконечности, но главным было то, что я чувствовала себя нужной ему. Чернов пытался понять и принять не только меня, но и все мои странности, неровности и шероховатости. Его симпатия ко мне словно существовала не вопреки последнему, а скорее даже благодаря.

Мы долго и наивно боролись друг с другом, противостоя чему-то своему и по-своему. Не только я бежала от Стаса, но и он сам, старательно пытаясь поймать меня, до конца не отдавал себе отчёт в том, что же ему хочется. Чтобы он там сейчас мне не говорил, но он тоже отрицал своё влечение, маскируя это под желание помочь и нелепое предложение дружить. И мы оба провалили свои миссии, поддавшись взаимному притяжению.

И вот, находясь рядом со Стасом, в каких-то миллиметрах от решающего шага между нами или принятия конечного решения, я испугалась. Не его, себя. Чувство собственной неполноценности вдруг начало душить с новой силой. Нет, я не принижаю себя, но упорно не могу понять, что я могу ему дать? Свободу от предубеждений и острые эмоции? Но ведь детство рано или поздно подходит к концу, и там, за чертой взросления, это явно не то, что ему может понадобиться от меня. Чернов, несмотря на очарование и страстность своей натуры, уже серьёзен и основателен, а я… лишь умею быть бесбашенной и глупой, либо до крайности драматичной и несчастной. Ну не срастаются во мне все стороны моей личности во что-то одно.

Рядом со Стасом мне захотелось стать лучше. Нет, не сменить цвет волос, не перестать ругаться и спорить, не забить на собственное мнение. Но интуиция подсказывала мне, чтобы у нас всё получилось, мне придётся разобраться со своей тягой к саморазрушению. Или как сказал Сева, начать заботиться о себе.

Это была такая дикость. Почти два года я выживала, а не жила. И не потому что такова была реальность и её требования, а потому что так было проще и легче прятаться от по-настоящему болезненных вещей. Теперь же, когда Чернов с каждым днём всё больше и больше проникал в моё бытьё, с каждым разом становилось всё сложнее и сложнее вести себя так, как я привыкла.

Некоторые вещи менялись сами собой, и я даже была готова не оспаривать их, принимая всё как есть, но оставались ещё шаги, которые только предстояло предпринять, чтобы окончательно распрощаться с прошлым.

— И всё-таки, ты о чём-то думаешь… — возвращает меня обратно в машину Стас.

Московское утро уже вовсю проникло в наши окрестности, и вокруг стали шмыгать первые студенты, которым отчего-то не спалось.

— Ну иногда же я должна это делать, — пробую отшутиться.

Но Стас не поддаётся.