Странствие во тьме

Итак, это была последняя ночь перед приходом их на родину Хуаниты…

В воздухе уже запахло осенью, слегка моросил дождь и им совсем не хотелось спать под открытым небом. От солнечной Испании они уже удалились на много миль.

Оплатить ночлег было нечем.

Случилось так, что им пришлось устроиться под аркой ворот сельскохозяйственного предприятия в городке, расположенном неподалеку от Нанси. Был слышен гром пушек, все говорило о войне, кругом царила бедность и серость. Радостных и веселых людей они не встречали. Вместо веселья на их лицах отражались страх и усталость. Ветле понимал, что сейчас они находились на земле, по которой прошла война; он совершенно не мог себе представить, когда закончится эта окопная бойня на западном фронте, и немцы ворвутся в новые французские области.

Арка ворот была не лучшим местом для ночлега, но это хоть крыша над головой, и они могут быть спокойны. Был субботний вечер, на следующее утро едва ли придет кто-либо на работу.

Они и раньше лежали вот так под открытым небом и знали, как расположиться, чтобы было удобно обоим. Но здесь было слишком тесно, им пришлось прижаться друг к другу, что не особенно нравилось Ветле.

Что же касается Ханне, то все было наоборот, ибо ей все время было холодно.

Ветле попытался заснуть, а она лежала и все время смотрела на потолок арки ворот и философствовала.

— Такая, как я — единственная в мире!

— Какая чепуха! — промолвил он."

"— Постой, ты подумай только! Моя мать продала меня за бесценок, чтобы только отделаться от меня. В таборе никто не хотел жениться на мне, за исключением Манолы, но ему хотелось иметь лишь хозяйку и женщину, которая согревала бы ему постель. Никого, кроме меня, выбрать он не мог. И они выдали меня замуж за тебя, во-первых, потому, что я этого хотела, а во-вторых, потому, что не желали, чтобы я оставалась в таборе. Прекрасно это понимаю, — сказала она несколько униженно. — Я никогда не была доброй. Но, Ветле, очень тяжело чувствовать себя ненужной. А теперь вот ты… Отшиваешь меня, словно кот нежеланную кошку.

Он, почувствовав укол совести, промолвил в ответ:

— Это неправда, Ханне, ты мне очень нравишься (Вынужденная ложь!). Но то, что ты должна быть женой… это смешно, смешно, я не могу вынести этого!

Сильный разрыв снаряда потряс землю, на которой они лежали и заставил ее забыть собственные горести.

— У немцев, я слышала, есть пушка, которую они зовут Толстая Берта. Не она ли сейчас прогрохотала?

— Едва ли, — ответил Ветле. — Впрочем, действительно, стреляла какая-то особая пушка. Хотя утверждать не могу.

Новый грохот, и сверху на них посыпались кусочки штукатурки.

— Где-то совсем близко, — неуверенно произнес Ветле.

Он увидел, что Ханне молилась.