Путешественница. Книга 2. В плену стихий

Она презрительно покосилась на мои спутанные волосы и перемазанное грязью лицо.

— Пойдем, — бросила она по-английски, поворачиваясь ко мне спиной. — Умываться.

С огромным облегчением закрыв за ней двери патио, я с еще большим облегчением сорвала с себя липкую, грязную одежду и занялась туалетом, насколько это было возможно при наличии лишь холодной воды и без гребня.

Облачившись в приличную, хоть и странно выглядевшую на мне сутану отца Фогдена, я, за неимением лучшего, расчесала волосы пальцами, размышляя при этом о необычной персоне хозяина дома. Трудно было понять, являются ли некоторые его странности признаком слабоумия, ил и это всего лишь побочный эффект продолжительного злоупотребления алкоголем и конопляным дурманом, но, несмотря ни на что, он производил впечатление человека мягкого и доброжелательного. А вот его служанка, или кем там она была, производила совершенно иное впечатление.

Мамасита не на шутку меня нервировала. Мистер Штерн заявил о своем намерении спуститься вниз, к морю, и искупаться, а возвращаться в дом без него мне не хотелось. Сангрии оставалось еще много, и я подозревала, что отец Фогден, даже если он еще в сознании, будет для меня слабой защитой от взоров этого василиска.

С другой стороны, не могла же я торчать на улице весь день. Я чертовски устала и мне хотелось сесть, а еще лучше найти кровать и проспать там целую неделю. Обнаружив дверь, ведущую в дом из маленького патио, я открыла ее, ступила в темноту и, оказавшись в маленькой спальне, с удивлением огляделась: она не походила на весь остальной дом с его спартанской гостиной и запущенными патио. Кровать с пышными перьевыми подушками была застлана красным шерстяным покрывалом, на белых оштукатуренных стенах, как распростертые крылья, красовались четыре больших узорчатых веера, на столе стоял ветвистый бронзовый канделябр с восковыми свечами.

Мебель отличалась изысканной простотой и была отполирована до ровного, глубокого блеска, а задний конец комнаты был отгорожен полосатым хлопковым занавесом. Наполовину отдернутый, он открывал взгляду длинный ряд развешанных за ним, переливавшихся всеми цветами радуги платьев.

Видимо, это были упомянутые отцом Фогденом платья Эрменегильды. Бесшумно ступая босыми ногами, я двинулась вперед, чтобы посмотреть их. Комната содержалась в чистоте, пыли не было и в помине, однако не было и того неуловимого духа, которым отмечено присутствие человека. Здесь никто не жил. Платья были прекрасны: шелк и бархат, муар, атлас и муслин. Даже безжизненно висевшие на вешалках, они обладали блеском и красотой, присущими коже живых существ, словно в них каким-то чудом задержалась частичка ушедшей жизни.