Путешественница. Книга 2. В плену стихий

 — Считается, что у рыб нет души, а как, спрашивается, без души можно сделаться призраком?

— Мне это тоже кажется сомнительным, — ответила я и внимательно пригляделась к рыбешке, вызвавшей восторженное внимание натуралиста.

Кожа у нее была очень тонкой, полупрозрачной, так что просвечивали темные очертания внутренних органов и узловатая линия хребта. Чешуйки тоже были очень тонкими, изначально прозрачными, но затуманившимися при высыхании.

— Это слепая пещерная рыба, — объявил Штерн, почтительно постукивая по маленькой тупорылой голове. — Я такую видел только однажды, в подземном озере, в недрах пещеры, которую называют Абандауи, но и та скрылась, прежде чем я успел толком ее рассмотреть. Дорогой друг! — Он повернулся к священнику, его глаза сияли воодушевлением. — Могу я оставить ее себе?

— Конечно-конечно. — Священник великодушно махнул рукой. — Для меня-то пользы никакой: чтобы съесть, маловата, даже если бы мамасита решила ее приготовить, а она этого делать не станет.

Он рассеянно обвел взглядом двор, пнув между делом подвернувшуюся курицу.

— Кстати, а где мамасита?

Я не заметила, когда она вышла из дома, но эта низкорослая, запыленная, пропеченная солнцем женщина и впрямь была здесь — наполняла из источника второе ведро.

Тут мне в ноздри пахнуло какой-то плесенью или гнилью, и я непроизвольно поморщилась, что не укрылось от священника.

— О, не обращайте внимания, — сказал он. — Это всего лишь бедная Арабелла.

— Да, смотрите, что у меня здесь.

Священник отодвинул драную занавеску из мешковины, отгораживавшую уголок патио, дав мне возможность заглянуть туда.

По каменной невысокой ограде в длинный ряд были выставлены овечьи черепа, белые и гладкие.

— Видите, я не могу с ними расстаться. — Отец Фогден ласково похлопал по изгибу черепа. — А вот, видите, Беатрис, умница и красавица. Умерла еще малышкой, бедняжка.

Он указал на один из пары черепов, отличавшихся малым размером, но таких же белых и гладких, как остальные.

— Арабелла, она… тоже овца? — спросила я.

Запах здесь был заметно сильнее, и мне на самом деле не очень-то хотелось узнать, откуда он исходит.

— Одна из моего стада, да, конечно же.

Священник обратил ко мне свои на удивление яркие голубые глаза, в которых сейчас полыхал гнев.

— Ее убили, бедняжку Арабеллу, нежное, доверчивое создание. Как могли они совершить подобное злодейство: предательски лишить жизни невинное создание ради постыдного насыщения плоти?

— Ох, надо же! — Слова сочувствия получились не вполне соразмерными его скорби. — И кто… кто ее убил?

— Матросы, бессердечные язычники! Убили ее на берегу и зажарили на рашпере, как святого мученика Лаврентия.

— О господи! — вырвалось у меня.