Спорим, будешь моей

Если бы она только рискнула спросить…

– Выброси немедленно эту коробку, – дрожащей рукой мама указывает на куклу, которую я продолжаю прижимать к груди. – И цветы! Все выброси.

– Ничего я выбрасывать не собираюсь. А если кто-то другой посмеет…

– И что же ты сделаешь?

Ответа у меня не находится. Но, что удивительно, мама и не дожимает. Возможно, чувствует что-то во мне… То, чего не опознаю я сама.

– Завтра и до конца недели – дома, – все, что выдает, прежде чем уйти. – Из комнаты своей не показывайся.

Знаю, что сильно расстроила ее. Слышу ночью, как что-то высказывает на эмоциях отцу и как плачет. В другой раз побежала бы и упала в колени, чтобы просить о прощении за то, что расстроила. А сегодня не могу. Не могу!

– Лиза, ты молодец, – шепчет Соня, когда в доме, наконец, становится тихо.

Я вытягиваю руку. В темноте натыкаюсь на ее ладонь. Крепко сжимаю, как в детстве, когда кому-то из нас было страшно спать в темноте.

Чарушину мы пишем вместе. С Сониного телефона. Заверяем, что все в порядке. И быстро ложимся обратно.

– Нужно спать, – выдыхаю я.

– Да, – поддерживает сестра.

И пусть спасительное забвение приходит далеко не сразу, соблюдаем тишину.

«И что же ты сделаешь?», ­– звенит у меня в голове мамин голос.

Однако, отыскать ответ мне так и не удается.

Бросив тряпку в ведро с водой, поднимаюсь, но на маму не смотрю. Реагируя на ее вопрос, лишь киваю.

– Молодец, – одобряет сухо. И тем же суровым тоном сообщает: – Твой «грипп» затянулся и вызывает слишком много беспокойства со стороны Павла. Нельзя допустить каких-то разрушительных домыслов. Так что, в понедельник пойдешь на занятия.

Радость резким всполохом шпарит грудь. Однако, я старательно сдерживаю все эти томительные перебои внутри. Не позволяя эмоциям отразиться на лице.

– Мне удалось убедить отца, что этот парень заявился к нам домой по нелепой ошибке. Что у тебя с ним никаких отношений нет. Что он не является проблемой.

Готова согласиться только с последним. Но, молчу, конечно. Кивки – практически единственный способ общения с матерью, который я после своего двадцатилетия признаю.

– Лиза, – вкладывает много разных нот. И все же предупреждающие являются самыми яркими и сильными. – Я уповаю на твою сознательность. Не смей делать глупости. Не разрушай свою жизнь.

Очередной кивок в знак того, что я ее услышала. Жаль, сегодня этого недостаточно. Мама никак не желает уходить. Долго стоит и просто смотрит на меня, вызывая дрожь нервного напряжения.

– Думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь? Я была на твоем месте, – только после этого осознаю, на что она так долго не могла решиться. Кружила вокруг все эти недели. И, очевидно, признала необходимым вывалить на меня историю своей юности. – Мне едва исполнилось восемнадцать, ему – двадцать.