Не вычеркивай меня из списка…

На неё смотрели как на чокнутую, но у неё были свои твёрдые понятия о жизни… Тосковала по старым соседям, много лет посылала открытки, и в каждой вспоминала своего мужа – тихий голос, тонкое интеллигентное лицо, руки хирурга.

«Незабвенный Изырмойс», – сокрушался отец, доставая весной свой любимый льняной четырёхкарманный китель…

«Сколько можно носить этот допотопный балахон! – восклицала мать. – Над тобой уже смеются студенты!»

Я помогаю отцу надеть обтрёпанный китель (боже мой, сколько же ему лет?!), и в этот миг забытое словечко «Изырмойс» мстительно покусывает моё сердце. Я машинально оглаживаю китель на сутулой спине отца, он всегда так элегантно в нём выглядел, и смотрю на собственные руки, совершенно отцовские: сильные умные пальцы, суховатая мужская ладонь. Ничего женского… Если б я продолжала лепить, думаю мельком, мои руки так же старились бы, как его. А ещё, думаю я мельком, пора признаться самой себе: твой характер катастрофически ухудшился. Ты пристаёшь по пустякам к детям и внукам, перебиваешь их, читаешь нотации и учишь жизни в собственном понимании – что она такое, эта неуловимая и необъяснимая жизнь, в которой всё равно никто ни черта не понимает, а уж ты, властитель дум, так и вообще понимаешь меньше всех. А надо просто давать им деньги и говорить: тратьте их, мои любимые, тратьте, к чёртовой матери, эти жалкие бумажки, ходите в рестораны, делайте глупости, покупайте собачью чушь, потому что, когда кончается собачья чушь, кончается и жизнь.

Наконец милая Майя, которая со смущённым видом сновала по залу именно в те минуты, когда мы с отцом орали друг на друга, приносит счёт, я плачу наличкой, добавляя, как в юности учил меня отец, «хороший чубчик».

– Вкусно было? – сердечно спрашивает довольная Майя. Она здесь наблюдала и не такие сцены, она привычна к ссорам, скандалам и даже к мордобою, так что я тоже делаю вид, что не придаю ни малейшего значения тому безобразию, что мы здесь устроили, и с воодушевлением говорю:

– Изумительно вкусно! – полуобернувшись к отцу и грозно выкатив глаза: только попробуй! Главное, чтобы он не принялся читать ей лекцию о приготовлении правильных шашлыков.

– Какой у вас папа – красавец! – сладко произносит Майя.

– А вот стулья у вас жёсткие, – вставляет отец, назидательно подняв палец.

Мы медленно и подробно спускаемся по крутым каменным ступеням, и я веду отца к остановке автобуса. Мы запутываемся в остановках, идём к одной, но выясняется, что надо идти в противоположном направлении.

– Господи, – говорю я в сердцах. – Да вот же такси всюду! Я просто посажу тебя в такси, через двадцать минут будешь дома.

– Зачем?! – восклицает он возмущённо. – Ни к чему эти траты. Я сяду в автобус.