Не вычеркивай меня из списка…

Так мне легче говорить, в этом тумане ненависти! И далее следует рваная дикая перебранка двух безумцев, в которой и он и я о евреях говорим «они»:

– Евреи – единственный народ, который все свои злодеяния беспощадно описывал и передавал из поколения в поколение в своих хрониках! Беспощадно! Всех своих мерзавцев, тиранов и насильников пятитысячелетней давности они дотошно описали! Ни одного не упустили, всех перечислили. Они не выворачивали свою историю наизнанку, не украшали своих преступлений и не делали святых из разбойников и убийц! Они изобрели совесть и нравственный закон! Не убий! Не укради! Чти, сука, мать и отца!

– Вот именно, – говорит он, и я затыкаюсь, будто меня ударили в лицо…

Две милые женщины за соседним столом сосредоточенно едят, опустив глаза каждая в свою тарелку. Видимо, этот родственный ужин полностью вышибает из них все представления о писателях, об отцах и детях, о «семейных ценностях», о чём там ещё…

Измученная, опустошённая, ненавидя себя, я прошу озадаченную нашим шумным застольем официантку принести счёт. Мы поднимаемся из-за стола – медленно, так как отец не сразу может разогнуть спину, а разогнувшись, как ни в чём не бывало объясняет мне, какие упражнения помогают ему с утра «почувствовать себя человеком».

Я снимаю со спинки стула его китель и помогаю его надеть. О, это КИТЕЛЬ на все времена. Как у Сталина… Почему в памяти крутится смешное словечко «Изырмойс»? Ну да: так в новогодних поздравительных открытках называла покойного мужа Фира Марковна, соседка, ранняя вдова: «Незабвенный Изр. Моис»… Они жили в соседнем подъезде. Встретились в юности, ему было 16, ей – 19 лет. Родители их с обеих сторон встали колом, но они не послушались… Нежная пара, два голубка. Он мечтал о медицине, но, к сожалению, семья не дала учиться, всю жизнь шил мужские пиджаки, брюки, кители. Израиль Моисеевич: тонкое интеллигентное лицо, тихий голос, руки хирурга… Он и шил отцу китель к каждому лету. Фасон был один и тот же, выкройка не нужна. Суть в карманах. Два внизу, два – на груди. Белый или кремовый папин китель… он сопровождал меня всю жизнь. А Фира Марковна, ранняя вдова, пекла пирог, разрезала его на множество частей, каждый кусок клала на салфеточку и разносила по соседям… Муж её, незабвенный «Изырмойс», умер, расчерчивая мелом брючную ткань на столе.

После землетрясения сын перевёз её в Москву, поселил у себя в девятиэтажке, где обитал непрошибаемый московский люд, соседи не знали, кто живёт на пятом этаже, кто на девятом… В первую же субботу она испекла пирог, разрезала его на множество частей, каждую – на салфеточку, и пошла по соседям.