Девятный Спас

Выдумала тоже — амор какой-то! Отродясь-де на Руси такого сраму не бывало, чтоб незамужняя девка по парню или мужику томилась, а если и бывало, то лишь с блуднями, которых полагается за косу, да плёткой, плёткой. Вот выдадут тебя доброжелательные родители за хорошего человека, сполняй свой бабий долг да терпи. Это и есть любовь.

Но стариковскому брюзжанию Василиска не внимала. Он сразу же решила, что полюбит не по-русски, а по-аморному. И амор затеет такой, что никакой Хлое с Дафнием не снилось.

Такое дело откладывать — лишь зря время терять. В тот же вечер немедленно и полюбила, троюродного Фролку. Больше всё одно некого было.

И сразу ему объявилась. Спросила: согласный он быть с ней яко Дафний с Хлоею иль нет.

Фролка немножко покобенился, потребовал в награждение гороховую пушечку. Василиска отдала, потому что истинный амор (Таисья говорила) ради обожательного предмета ничего не жалеет. Вёл себя после этого Дафний честно: и глаза на Хлою таращил, и воздыхал, только лобызать себя не позволял, говорил — «неча слюнявиться».

Когда гости уехали, им по обычаю собрали в дорогу воз поминков: гусей копчёных, мёду, солений разных. Василиска от себя сунула любимому драгоценнейшую из сластей — засахаренный апфельцын, который хранила с самого Преображенья, а съесть собиралась только на Рождество.

Однако с Фролкой это был амор невзаправдашный, глупые детские игрушки.

Настоящий, до гроба, грянул лишь теперь. Был он золотой-серебряный, переливчатый и невыносимо прекрасный, а потрогаешь пальцем — до жгучести холодный. Сулил не отраду, а горькую муку.

Девятилетняя девочка, шмыгая озябшим носом, смотрела в стекло, видела своё отражение, украшенное дивным ледяным художеством, и чувствовала непонятное: что-то раз и навсегда закончилось, а что-то, наоборот, началось и не закончится никогда. Не то что словами — даже мыслью ухватить это ощущение было невозможно.

Делать с Петрушей амор оказалось трудно. Попробуй-ка любить человека, которому не то что твоя любовь, но и ты сама ни зачем не нужна. Если он терпел её рядом, не гнал прочь, это уже было счастье. Обычно Петенька предпочитал одиночество.

Целыми днями он молчал, ни слова не произнесёт, на вопросы не отвечает, смотрит мимо. Иногда же вроде начнёт говорить, а ничего не понятно. Затаишь дыхание, прислушаешься: слова, может, и разберёшь, но не смысл. Может, это был не человечий язык?

После того случая сколько раз она его просила: нарисуй что-нибудь. Будто не слышит. Но однажды взял за плечи, повертел так-сяк и вдруг быстро, не уследишь, набросал на кафельной голландской печке Василискииу персону. Как живая вышла! Только почему-то вся путами обвязанная, рот разинут чёрным кружком, и наверху звезды.