Девятный Спас

Откуда ж бесёныш прознал?

Княжна слушала, вытаращив глаза и прикрыв рукой рот.

— Стала я от страха вся квёлая, будто квашня. Не то что заперечить, вздохнуть боюсь. Веришь ли? Задрала подол и заголилась. Срам какой! А малой на родинку поглядел, пальцем потрогал и пошёл себе. Осталась я ни живая, ни мертвая, еле ноги держат. По сю пору не знаю, въявь ли то было иль чертячье наваждение. — Стешка наклонилась, зашептала ещё тише, испуганные глаза округлились. — И с тех пор лядвие будто огнем горит!

Попросила Василиска показать. Раз чужому мальчишке можно, то уж ей и подавно.

Ничего особенного: на ляжке, сбоку, тёмное пятно с поросячий пятак, из него волоски растут, мягкие. (Уже потом, вспомнив про это диковинное происшествие, она Петрушу спросила — как догадался. Он сказал на свой обычный отрывистый манер: «У каждого тайна есть. Обычно тут. — Он показал на сердце. — Или тут. — Показал на лоб. — Мне это видно. А у той на бедре. Странно».)

Вечером, когда Василиска уже лежала в кровати, прибежала Стешка — лица нет, губы дрожат. «Пойдем, боярышня. Что покажу! Только тс-с-с-с».

Ступая на цыпочках, завела княжну в ту самую горницу. Там было темно, но за окном горел огонек.

Подкрались ближе — Петруша, со свечой в левой руке. Василиска совсем близко от него стояла, и опять он её не видел. Внутри-то света нет.

Вот это было по-настоящему страшно. Свободной рукой мальчик делал перед стеклом какие-то мелкие движения, а пальцы держал щепотью — словно крестил оконницу. Или проклинал. Подсвеченное огнём лицо будто мёртвое: всё застыло, глаза прищурены.

Поводил щепотью туда-сюда, переместился к соседнему квадратцу — и сызнова.

Стешка бормотала молитву. Потом, не снеся страха, уволокла княжну от нехорошего места прочь.

Плакала, говорила, что быть сему дому пусту, потому что бесёныш навёл заклятье, и что не останется она здесь ни единого часа, лучше уйдёт христарадничать, или в монастырь наймётся белье стирать.

— Не выдавай ты меня батюшке, Бога ради. Бегу не от своевольства, а для души спасения! Ты-то как здесь будешь, горемычная?

Собрала узелок, перекрестила свою питомицу и, в самом деле, ушла, прямо ночью.

Василиска у себя в спаленке тряслась от страха, забылась только под утро и проснулась с криком, от страшного сна.

Одевшись сама, без горничной, понеслась в горницу. Как раз из-за забора солнце выглянуло. Подошла к окну — что за диво!

В нижнем ряду, на каждом квадратце, по ледяному цветку несказанной красоты, гораздо превосходней вчерашнего!

В домашнем платьишке, как была, выбежала Василиска во двор, чтоб посмотреть с другой стороны.

И видит: у рамы стоит глиняная плошка, в ней под корочкой льда вода, и рядом соломинка, тоже обледеневшая.