Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей

Он сам не понимал, что значит это “активный”, просто про него так сказали. Но совершенно так же сказали и про многих других, когда вручали грамоты в конце мая, в году, который уже не сулил ничего хорошего, потому что за те пять месяцев перед летними каникулами успела начаться война в Персидском заливе и распалась группа “Кар-Мэн”. Война оставила Шибова равнодушным, а вот расставание Лемоха и Титомира почему-то удручало. Шибов еще надеялся, что они сойдутся обратно, и не спешил выбрасывать журнальные и газетные вырезки с их интервью и портретами. Это была стадия отрицания.

Но так уж вышло, что тем артековским летом одна стадия отрицания Шибова погоняла другой. Да, всеми силами своего латентного подросткового чувства, похожего на гомосексуализм, он желал воссоединения яркой пары певцов и музыкантов, но в той же степени хотел и обратного: чтобы мама и ее внезапно возникший ухажер не собрались жить вместе. А все к этому шло, пугающе и стремительно."

"Жуть заключалась в том, что кандидат в отчимы был вдовцом из того же подъезда, а мама замутила с ним в ночь после похорон его первой жены. Вечером в середине июля она предупредила, что переночует в другом месте, а затем просто не пришла домой – и все. В чем заключалась стремительность этих отношений? Если подумать, она заключалась в той же ночевке и регулярных ночевках далее. Добрые подъездные бабушки, встречая Шибова, спрашивали, кого он больше хочет: братика или сестричку, – но как-то мимо язвили, поскольку активный пионер и сам все еще не мог поверить в то, что происходило.

Умные дети умеют извлекать какую-никакую пользу из таких ситуаций, но из этих странных отношений сильно пьющего офицера пожарной службы и работницы птицефабрики трудно было что-то выжать. Любивший читать Шибов обнаружил на полке у дяди Паши (так звали ухажера) подборку “Молодой гвардии” за несколько лет и с щедрого разрешения перетащил ее к себе, но во всем объеме пролистанного не нашлось ничего такого, за что было зацепиться взгляду. Разве на всю жизнь запомнилось четверостишие:

В одном человеке и нет человека —он студень из ножек болотного гнуса.В другом человеке биение века,биение жизни, биение пульса —да и то потому, что сам Шибов чувствовал себя тогда вот этим вот первым человеком, который студень. Ну, и в критической статье, где снисходительно разбирались на детали молодые дарования, процитирован был поэт, тоже снисходительно разобранный. Зато цитаты из него про сову, в которую вмонтирован полевой бинокль, и лошадиную силу, которая вращалась, как бензопила, – запали в память Шибова навсегда, без всякой связи с тогдашним его тоскливым состоянием, потому что были замечательные.