Антология советского детектива-19. Компиляция. Книги 1-28

Словом, Сидоркин моя последняя надежда. Прошу вас, доктор, до прихода жены мне надо с ним поговорить.

Главврач встал, он был просто поражен тем, что капитан прямо и без недомолвок открыл ему причину своего визита.

— Идемте!"

"По пути к двери он сдернул с рогатой вешалки халат и, кинув ею Перминову, открыл дверь. Прошли длинный коридор, поднялись еще на один этаж и вошли в небольшую палату. Здесь стояла всего одна кровать, на которой лицом к двери лежал худой бледный человек. Небольшая черная щетина на подбородке еще больше подчеркивала прозрачную бледность его кожи. Возле него со шприцем в руке стояла сестра, она готовилась сделать больному укол и обернулась на стук открываемой двери.

— Ну что?

— Опять! — ответила сестра. — Боюсь, что теперь уже конец.

— Мы перевели его сюда вечером, думали, что ночью все кончится, не хотелось оставлять в палате, где лежат выздоравливающие, — сказал главврач, обернувшись к Перминову. — Делайте, Александра Петровна, все возможное, только верните ему сознание.

Сестра сделала укол и взяла руку Сидоркина, прощупывая пульс.

— Пульс есть, но очень слабый. Это один из моментов, когда медицина вынуждена отступить, — с сожалением заключила она, ни к кому не обращаясь. — Жизнь держим вот на этой игле, а на таком острие долго не продержишься.

Перминов с волнением ждал. Это был крупный шанс. Скажет ли он перед смертью или же до конца будет верен «черному братству»? Мысленно Перминов уже составил свой разговор с ним. Время терять нельзя, надо найти простые убедительные слова, если они еще смогут дойти до сознания умирающего.

Заострившийся нос Сидоркина чуть дрогнул. Капитан замер, но тот лежал без движений, и Перминов решил, что это ему померещилось. Лет сорока пяти, с маленьким вытянутым, как у ежика, лицом, сильно облысевший, Сидоркин вызвал вдруг жалость у Перминова. Она пришла не потому, что капитан терял такого важного свидетеля, а просто чисто по-человечески ему стало жаль Сидоркина, который в своей жизни метался, как заяц, загнанный гончими, в поисках, как он считал, лучшей жизни. Раскаяние пришло к нему слишком поздно, лишь на скамье подсудимых, когда он, обливаясь слезами, умолял суд простить его. Несомненно, в своем последнем слове он был честен, когда заявлял, что отбудет наказание и всю оставшуюся жизнь будет трудиться, чтобы хоть как-то искупить свою вину перед Родиной.

— А ведь приходит в себя! — радостно сообщила сестра.

— Возьмите стул, — предложил Перминову главврач. — Я пока задержу его жену. — Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Веки у Сидоркина дрогнули, он чуть приоткрыл глаза, в которых еще не было осмысленного выражения. Он был еще там, во власти небытия, и в то же время жизнь медленно возвращалась к нему.