Темное солнце

Ибо в подземелье стоял какой-то ужасный запах. Замечу, это был не аромат духов — ни в коем случае; не был это и запах из числа тех, что коллекционировал великолепный господин Гренуй из романа Патрика Зюскинда — о нет! То была вонь, стойкая, невыносимая, лишь усугублявшаяся спертой атмосферой подземелья, вонь, от которой делалось прямо-таки дурно. Мадленка разинула рот, жадно, как рыба, глотая воздух. Сначала ей пришло в голову, что наступил ее последний час, затем — что он еще не наступил, к несчастью.

Собрав все свои силы, Мадленка ухитрилась подняться. Сделав два шага влево, она нащупала-таки стену и в полной темноте двинулась по ней в глубь подземелья туда, где, очевидно, находился источник столь своеобразного амбре. (Сообразительный читатель уже, наверное, догадался, чем оно было вызвано, но так как перед вами как-никак детективный роман, то у меня к вам огромная просьба: не сообщать о своей догадке другим. Ручаюсь, впрочем, в одном: ни у Дюма, ни у Вальтера Скотта, ни даже у Генрика Сенкевича вы такого не встретите.)

Сопя, Мадленка продвигалась вдоль стены, левую руку держа у болезненно ноющих ребер. Так как она была образованна и весьма — для своего времени — начитанна, в голову ей лезли всякие неприятные мысли о сере, которой воняет в преисподней, и чертях, в ней обитающих. Через каждые два или три шага она поспешно крестилась, но вонь от этого ничуть не убывала, вони было хоть бы хны, стало быть, черти тут определенно ни при чем. Мадленка немного приободрилась — и совершенно неожиданно для себя наступила ногой на что-то мягкое.

— А-а-а! — дико завопила Мадленка, с проворством серны отпрыгивая назад.

— А-а-а! — завопило мягкое, гремя цепями. Мадленка рухнула на колени и зажала руками уши, уверенная, что сейчас на нее обрушится весь замок Диковских или произойдет что-то еще, столь же ужасное. Тому, на что она наступила, видимо, надоело орать, и оно разразилось потоком весьма энергических слов на совершенно непонятном языке, куда неведомо как закралась и пара ругательств наподобие тех, которыми фон Ансбах угощал поляков. Услышав знакомую речь, Мадленка малость осмелела.

Ты кто? — спросила она по-польски. То, на что она наступила, запнулось, звякнуло цепями и умолкло. Мадленка поскребла подбородок. Похоже, ее собеседник не понимал по-польски.

— Loquerisne linguam latinam? [1] — спросила она наконец.

Наступила тишина, и Мадленка слышала только, как стучит сердце в ее груди да тяжело дышит закованный в цепи напротив нее.

— Loquor [2], — проворчал наконец из темноты обладатель цепей. Он хмыкнул и гордо добавил: — Рах vobiscum! [3]

— Похоже, ты не очень силен в латыни, а? — проницательно заметила Мадленка. — А как насчет немецкого? Эй, герр, как вас там?

— Филибер де Ланже, — донеслось из темноты.