Призрак со свастикой

В последний раз я видела своего хозяина вечером 28 апреля. Он выглядел вялым, был смертельно бледен, несколько дней не брился, что весьма нехарактерно для господина Леманна. Он сухо сообщил, что больше в наших услугах не нуждается, поблагодарил за работу и выдал расчет в рейхсмарках. Когда мы с Гертой проснулись утром, его уже не было. Мы обошли все уцелевшие помещения, но господина гауляйтера не нашли. Возможно, он уехал ночью. Налетели самолеты, началась бомбежка. Мы побежали в подвал — и весьма вовремя, потому что одна из бомб попала в уцелевшую часть дома и полностью ее разрушила… Герту контузило, я оказывала ей помощь. Мы выбрались из руин, побежали в бомбоубежище, где уже находилось несколько сот человек… В личную жизнь господина гауляйтера я никогда не вмешивалась. — Сухопарая особа надменно поджала губы. — Он писал письма своей жене, надеялся, что когда-нибудь они воссоединятся. С февраля по конец апреля я видела его редко — он был весь в делах, сильно уставал, постоянно проводил какие-то совещания, записывал воззвания на радио. Как человека, мне не в чем его упрекнуть. — Дама с вызовом посмотрела на советских офицеров, задержала неприязненный взгляд на Сенцове. — Он был вежлив, учтив, обходителен, никогда не мешал домашние дела с работой. Он мог вспылить, но при этом всегда держался в рамках. Герр Леманн был идеальным семьянином. Я не верю, что такой человек мог позволять себе жестокости, которые приписывают ему злые языки…

Офицеры задумчиво смотрели, как дама с гордо поднятой головой покидает комнату для допросов.

— Надо же, — мотнул головой Сенцов, — назвал страшной. Неловко как-то. Думал, она знает.

— Не могу понять, почему ее не арестовали, — пожал плечами Репницкий. — Это же враг, несколько лет работала рядом с главным упырем Нижней Силезии.

— Мы воюем с горничными? — покосился на него Верест. — Как вам угодно, товарищи офицеры, но только без меня. Итак, кто у нас остался «на десерт»?

На «сладкое» остался бывший комендант Креслау генерал пехоты Людвиг Майер. Это был мужчина лет сорока пяти, среднего сложения, с поседевшими волосами, голубоглазый. Военную форму ему сохранили и даже позволяли приводить ее в порядок. События конца апреля — начала мая сломали генерала, он был уставшим, подавленным, полностью безучастным к своей судьбе. На левой щеке выделялся не заживающий шрам в форме руны «зиг», видимо, осколком царапнуло. К пленным генералам вермахта, в отличие от деятелей из СС, представители советского командования относились в целом нормально.

— Почему меня допрашивает капитан Красной армии? — вздохнув, пробормотал Майер. — Согласно моему статусу, это должен делать, по меньшей мере, полковник…"

"— Серьезно? — удивился Верест.