Смола

Оставил только сердце. Так нужно, он помнил это по рассказам отца и сам думал так же. Самая красивая девочка на свете. Такая же, как Лив.

Он был вынужден спасти это крошечное создание, чтобы его не упрятали в землю, как семь лет назад произошло с ее братом. Он больше не мог хранить образ Карла на рисунках. Рисунки – это не плоть, ее нельзя обнять. Карл начинал медленно исчезать из воспоминаний, которые когда-то лихорадочно удерживали его образ. Йенс Хордер больше не мог потерять желанного и любимого ребенка.

Больше Йенс Хордер никого не потеряет.

Что-то подсказало ему, что Лив должна быть здесь. Она должна помочь сохранить его новорожденную крошку.

Но пока тело девочки тонуло в соли. Щечки и крохотный носик скрылись последними.

Отец сказал, что в соли тело должно пролежать месяц, пока окончательно не высохнет, так, чтобы в нем не осталось ни капли жидкости. В этот момент Лив подумала о том, можно ли заплакать, если ты умер.

Карл, например, мог заплакать. Собственно говоря, он и заплакал, причем очень сильно. Он плакал, потому что его младшая сестра умерла, а маме, которая лежала наверху в спальне, ни в коем случае нельзя было ничего рассказывать о соли, иначе папа снова стал бы вести себя очень странно. Он плакал, ведь чуть что – и их снова посадят в контейнер. При малейшем шорохе. Но больше всего он плакал оттого, что даже вместе с Лив он чувствовал себя одиноким.

Мария Хордер была не в силах хоронить еще одного ребенка, поэтому она просто покорно кивнула, когда Йенс поднялся к ней и сказал, что труп он сжег, а прах похоронил в маленьком гробу, который соорудил на скорую руку. Он поцеловал жену в лоб и погладил ее по голове.

– Ей там будет хорошо, – прошептал он.

Лив ничего не рассказала маме. Зато она почитала для нее вслух, и мама ее похвалила. В последнее время Мария сразу брала блокнот и писала то, что хотела сказать: «Я так горжусь тем, что уже так хорошо можешь читать и писать. Ты умница, Лив!»

Лив улыбнулась, на мгновение наполнившись счастьем, и продолжила читать дальше.

Она подумала о том, что точно так же могла бы написать свой секрет на бумаге и показать маме. Так она ничего не скажет, но мама все узнает. Без единого звука.

Но на это Лив так и не решилась. Теперь она боялась не только незнакомцев. Отец с каждым днем становился все мрачнее и стал казаться ей темной и неизведанной угрозой.

Мария Хордер больше не выходила из своей спальни. А если бы она и вышла – в тот ужасный месяц, когда ее третий ребенок был похоронен под грудой соли, – то не узнала бы свой дом. Ее и саму можно было похоронить – она бы не издала ни звука.

Как-то ночью во дворе у пекаря я нашла целый мешок с выброшенными сдобными булочками и принесла его домой. Эти булочки мы с мамой ели в кровати перед сном.