Смертельный рейс

Следить за Аркадием Букатовым Сосновский начал после того, как получил подтверждение, что заместитель начальника управления комплектации и снабжения уничтожает докладные записки руководителей работ на местах и начальников аэродромов и подменяет их другими, составленными им самим. Часто он просто не дает хода таким запискам. Но есть случаи, когда Букатов использует психологические и административные рычаги. Люди боятся ему перечить, поддаются на откровенное запугивание, перестают требовать, когда Букатов их переубеждает, используя громкие и правильные слова. В результате работа стопорится, теряется темп, видимо, снижается качество. Да и комплектование происходит не в том объеме, в каком планировалось."

"Сосновский пытался понять, почему Букатов так действует. Он враг? Саботажник? Или дурак? Если враг и делает так умышленно, с конкретной целью, то почему он не боится и действует откровенно и неприкрыто?

Ответ вскоре нашелся. Общая атмосфера аврала и поголовной личной ответственности действовала безотказно. Сроки и своевременные доклады, рапорты о проделанной работе, о массовом трудовом героизме. Вовремя, а то и раньше срока, принятые самолеты, перевыполнение плана под руководством родной коммунистической партии. Кто потом осмелится упрекнуть «победителя»? Кто рискнет обвинить человека, который выполнил точно в срок задание партии и лично товарища Сталина? Кто потом станет разбираться, что взлетная полоса просела, что ее размыло, что техникам приходится жить в землянках, а столовая для пилотов не работает? Это все теперь на совести начальников аэродромов, это теперь их забота – все доделать, исправить, восстановить, и чтобы не узнало начальство в Москве.

Сосновский подбирался к освещенному окну и прикидывал, на что бы ему встать, чтобы увидеть, что же разложено на столе Букатова. Удар по голове был таким сильным, что буквально разорвал черепную коробку. Из глаз брызнули слезы вместе с искрами, и мир сразу погрузился во тьму.

Это не была непроглядная черная мгла. Она шевелилась и колыхалась при каждом движении. Тошнотворная, мучительная. Она то светлела, то снова темнела. Михаил снова и снова проваливался в эту черноту, и ему казалось, что из-за боли в затылке он уже никогда не выплывет наружу, к солнцу. Потом в нос ударил едкий запах, а на голову обрушился целый водопад ледяной воды. Сосновский понял, что надо выплывать, или он утонет в этой черноте навсегда.

Он со стоном попробовал открыть глаза. Тяжелые веки сначала не слушались, но потом он увидел свет – неяркий, колеблющийся.

– Ну что, пришел он в себя? – раздался голос. – Не слишком ли ты приложился, Макар? Гляди, убьешь или идиотом сделаешь. Нам с того проку никакого, тебя же и заставлю яму копать.