Смех и грех Ивана‑царевича

А тараканы? Да я почетный истребитель прусаков, коих тучи в общежитиях, где часто приходилось ночевать циркачам! Еще я ловко штопаю старое трико акробатов, разбиваю пуанты, умею завивать волосы Жозефины щипцами, фильтровать воду через тряпку и гладить брюки при помощи кирпичей. Отковырять пару кафелин и заново уложить их мне, человеку, легко чинившему повозку, которую вытаскивал на арену медведь, — как чихнуть. А еще я отлично знаю, что дешевые пельмени с майонезом прекрасный ужин (в особенности, если позавтракать и пообедать не удалось).

Внезапно пришедшее на ум воспоминание про майонез почему‑то заставило меня насторожиться. Я не люблю сей соус, он излишне жирный, калорийный, но голодный человек не раздумывает о здоровом питании, а ест что дают. Снова осев в Москве, я не прикасаюсь к майонезу, но почему мысль о нем так меня встревожила?

Продолжая недоумевать, я слез со стремянки и услышал недовольный голос Ксении:

— Какого черта? Сколько можно колотить в стену? Ночь на дворе. Иван, прикажи кретину не шуметь.

— Ни фига себе ночь! — заржал Валентин. — Скоро девять утра натикает, уже завтракать пора.

Я посмотрел на стоящую в дверях Ксению, одетую в теплый халат. Она стянула с волос резинку‑махрушку, светлые локоны рассыпались по плечам. Ксюша тряхнула головой, волосы почти закрыли ее лицо. Я с интересом наблюдал за ней. После беседы с Марией Борисовной мне стало ясно, почему Ксения (дабы избежать путаницы, пока я буду именовать так Катю) до предела вульгарно красится. Мошенница все‑таки побаивается, что старики или Родион‑Иосиф сообразят: перед ними не оригинал, а, так сказать, копия, и в целях безопасности переусердствовала с макияжем. Резон в ее поведении есть. Иные дамы, желая стать красивее Елены Прекрасной, так размалевывают свои лица, что их родная мать не узнает. И понятно, отчего Ксения столь усердно хамит окружающим. Но она, старательно исполняя роль грубиянки, подчас перегибает палку, что не очень нравится хозяйке усадьбы. Я, случайно обнаружив в библиотеке дыру, заглянул в спальню Елизаветы Матвеевны и стал свидетелем того, как та журила «дочку», просила ее притушить боевой раскрас и скорректировать свое поведение.

— Ваще‑то это не я колотил, а он, — наябедничал Валентин.

Девушка исподлобья взглянула на меня, и я объяснил, что происходит.

— Мастеру велели выложить над зеркалом имя «Игорь», но он перепутал плитки, у него получилось «ЬОРИГ».

Ксения отступила на пару шагов и задрала голову:

— Прикольно. Но сейчас там…

— Все верно, — весьма невежливо перебил я ее, — уже полный порядок. Вы видите слово «Игорь», потому что я сам поменял кафель, собственноручно исправил нелепицу. Прошу прощения за то, что шумел и разбудил вас.