Сломанная тень

– На десяти шагах! – огласил условия Лаевский.

– Я буду секундантом! – крикнул Угаров. – Если Кислицын останется жив, он стреляется со мной!

– Слышишь, Курицын? – спросил Владимир.

Тот молчал, опустив глаза.

– А потом со мной! – записался в очередь Налединский.

Четвертым вызвался Роос, пятым – генерал.

– Господа! Дуэли запрещены! – тоном, не терпящим возражений, напомнил Терлецкий. – Разделяю ваши чувства, но не могу допустить. Жандармы! Взять!

– Я люблю тебя, Полина! – повторил Кислицын и выхватил из-под подушек, раскиданных на софе, пистолет.

Лаевский отшатнулся.

– Прощайте! – Матвей Никифорович приставил пистолет ко лбу.

Жандармы в растерянности остановились.

– Здесь дамы, Кислицын! – напомнил Налединский. – Ступайте к себе!

– Сбежит! – покачал головой Угаров.

– Проводите! – приказал жандармам генерал.

Терлецкий вынужден был распорядиться.

Тоннер не мог оторвать взгляд от Полины. Та застыла, будто прощальный поцелуй Кислицына обратил ее в статую. Глаза смотрели в пустоту, руки безвольно повисли. Когда раздался выстрел, она рухнула на софу. Доктор ринулся к ней, сунул под нос нюхательную соль…

Очнувшись, она встала и залепила ему пощечину:

– Ненавижу! Ненавижу! – и выбежала из гостиной.

Тоннер устало произнес:

– Пойду удостоверюсь! Это мой врачебный долг!

Все промолчали, только Ирина Лукинична ни к селу ни к городу пробормотала:

– Вот беда! Нитки кончились! Никанорыч! Никанорыч! Нет, лучше сама схожу! Перепутает!

Тоннер с надеждой подбежал к столу, где под невысохшим еще пером лежал лист бумаги. Нет, это не было письмо Дашкина, зря он ожидал благородного жеста. В предсмертных строчках не было ни намека на раскаяние:

Как быть, коли живут в поэтеЗемные страсти бытия?Я точно знаю: на том светеПред Богом оправдаюсь я.Конечно, не наживы ради —Для счастья той, с кем видел сны.И лишь одной я жду награды:Прощенья не своей вины.А вам, приверженцам порока,Какая разница, когдаСвершить свои земные сроки —Вся ваша жизнь – другим беда[89].Пришлось обшаривать карманы.

Уже отчаявшись, Илья Андреевич стащил с покойника сапоги. Слава богу!

– Мертв? – спросил Терлецкий, когда Тоннер вернулся в гостиную.

– Да! – подтвердил доктор."

"– Илья Андреевич! Не в службу, а в дружбу! – Ирина Лукинична уже распутывала новый клубок. – Ножнички забыла! Петельку поддеть! В моей комнате, на бюро. А еще лучше – к Оленьке зайдите! У нее в столике для рукоделия тоже такие есть!

– Давайте я сбегаю! – предложила Змеева.

– Не надо! – Ирина Лукинична схватила ее за руку. – Сиди!

Через минуту доктор вернулся:

– Ваши ножницы!

Ирина Лукинична уставилась на него непонимающе.

– Что-нибудь еще? – учтиво спросил Тоннер.