《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Опричники, что следовали за царём да гостями остановились подле входа и замерли безмолвною стражею.

Прочёл царь краткую молитву, склонив голову под незримую, но безмерной ношей своей, да окрестил стол крестным знаменем. То же совершила и княгиня, и сын её, и лишь с тем приступили к кушанью.

- Ты, Ваня, зря зачинил этих своих! – замотала головой Ефросинья.

Царь с того было усмехнулся, да в какой-то беспомощности замотал головою. Поднял взгляд он на спутника княгини.

- Ты гляди, братец, на бабу! – развёл руками Иоанн. - Ещё и куска в рот не положила, а уж всё брешет, мол, не разумею я в делах государственных!"

"- Да я ж лишь уберечь хочу державу, да и тебя, упрямец-то ты неисправимый! – точно оскорблённая, воскликнула Ефросинья. – Не друзья тебе свора эта, ой не друзья!

- Попридержи язык, - голос царя сменился, утратив насмешку свою, стал боле жёстким, но ещё не повышал тона, - я каждому в братии своей готов доверить жизнь свою.

- От, слышал? – усмехнулась княгиня, воротясь ко сыну своему. – Братия!

Женщина уж и всплеснула руками.

- Набрал заместо соли земли русской злодеев да воров, и ещё богохульничает! – не успела Ефросинья и речи своей закончить, как резкий удар посоха об пол прервал её.

Умолкла, ибо при всей дерзости своей в обращении с государем, имела она хитрость змеиною али лисью, и грани переступать не смела, да завидев, как в ярости государь сжимает посох свой, не смела молвить боле.

Принялась она за трапезу, будто и не было ничего. Царь хранил молчание, и взгляд его, тяжёлый и грозный, плавно опускался на старуху. Думы государя полнились замыслами, да оставались уста его сомкнутыми, хоть и проступала на них тихая, да лукавая улыбка.

Как окончилась трапеза та, безмолвная и мрачная, так отдал Иоанн приказ жестом – вскинул руку в перстах царских. От того поднялся из-за полумрака средь музыкантов один из ряженных, что разодет был, да не играл, а лишь сидел, закинув ногу на ногу, и хоть лицо его было спрятано за маской расписной, видать, во внимании был слуга сей всё время трапезы.

Волоча по полу длинные косы, что закреплены была на маске, ряженый слуга раскланялся перед княгиней и сыном её, да спровадил их к выходу, ведя в покои, уготованные им по царскому приказу.

- Сучий же ублюдок… - сквозь зубы процедила старуха, ступая по расписным коридорам.

- Отчего же? – вопрошал сын её. – Видать, от всего сердца нынче принял нас.

- Много понимает пустая голова твоя! – Ефросинья всплеснула руками. – Али забыл уж об опале да изгнании?

- Так уж два года как миновало, доколе поминать будешь? – вздохнул Владимир, мотя головою.

- Ты глянь на него! – усмехнулась старуха, разводя руками, да уперев их в боки.

Остановились они посреди коридора.