Слезы Магдалины

Золотом по камню на веки вечные и приличествующая случаю эпитафия. К примеру: «Жил дураком, дураком и помер».

– Ничего. По мне так вообще жаль, что тебя во все это впутали. Но не я! Это Женька.

Стук в дверь стал неожиданностью и для Василисы. Она вскочила, сгорбилась и, ткнув пистолетом, зашипела:

– Кто? – повторил вопрос Влад, подбираясь к двери.

– Алена? Алена, уходи, я...

Василиса подняла пистолет и приказала:

Рявкнул выстрел, над самым ухом, и щеку обожгло, а горячее дуло уперлось в затылок.

– Ну же. Или открываешь, или подыхаешь. А девку я все равно достану.

– Тебе надо, ты и...

Удар пришелся по затылку. Влад упал, а когда поднялся, пистолетов было уже два. И смотрели они друг на друга, любуясь чернотой стволов.

– Влад? Влад, ты как? С тобою все в порядке7 Господи...

Алена двигалась медленно, как деревянная кукла.

– Вот так встреча, – сказала Василиса кому-то, кто тенью стоял за спиной Алены. – И когда ты понял? Ну проходи-проходи. Ведь не станешь же ты...

Черный ствол раскрылся огненным цветком.

Выстрел Димыч услышал на подъезде к дому. И не только он. Лысый матюкнулся. Водитель остановил машину. Дверцы распахнулись.

– Димочка, осторожнее! – крикнула в спину Надежда.

Черный дом, желтые окна. Силуэты. Разобрать, что происходит, не получается. Ждать некогда. Второй выстрел разрезал ночь, тревожа деревенских собак. Вой. Лай. Крик.

– Да погоди ты, ошалелый! – орет лысый. А дверь дома уже выносят. Она совсем на соплях держалась, дверь.

– Стоять! Всем стоять, а не то...

На полу распласталась брюнетка со снимка. Мертва. Живые так не лежат – неудобно. Влад зажимает кровящий нос, выглядит отвратно. Девушка, тоже темноволосая, застыла под прицелом. И тот, кто прячется за ее спиной, держа на вытянутой руке цепочку с серой подвеской, выстрелит.

Смог один раз, сумеет и второй.

– Погоди, – Димыч поднимает руки, разворачивая ладонями. – Давай поговорим. За что ты ее убил?

– А что еще делать с ведьмами?

Над ухом сопит один из псов лысого, ждет команды. И получив – бросится. А лысый команду отдаст. Лысому плевать на заложницу и вообще всех, кроме самого лысого.

– Погоди, – Димыч говорит это всем и сразу. – Не торопись.

– Отпусти девушку. Она боится. Она не виновата.

– В чем? – смеется он, что ли? Издевается, чувствуя свою безнаказанность.

– А кто ты, чтобы решать? Как ты можешь судить?

– Мне Господь сказал...

– Он всем говорил. Не судите и не судимы будете... всем...

Дуло дернулось вверх, а выстрел, грянувший над ухом, оглушил, но не удивил. Как и ответный. Стало больно и обидно: за что опять? Почему натворили они, а расплачиваться Димычу?

– Потому, – ответил голос Палыча из мягкой ваты небытия. – Что это твой долг.

Не судите и не судимы будете... не судите.

Не смейте стрелять! Больно! Черт бы тебя побрал, сволочь. Получай... больно.