Слезы Магдалины

Дома, заборы, колдобистая дорога, словно выстланная шкурой доисторического зверя. Камни-чешуи, вмятины вдоль хребта и лужи каплями черной, звериной крови.

– Приехали, – Надежда увидела его первой. Вдавила тормоз – Димыча бросило на стекло, – выскочила.

– Влад! Владичка, ты...

Димыч выползал неуклюже, кляня и заклинивший ремень безопасности, и машинку – по-женски крохотную, норовящую поставить подножку.

– Он живой? Он ведь живой, правда? Димка, ну не стой столбом! Сволочи...

Притворяется, Димка, не верь ей. Она хорошая актриса, и на самом деле плевать хотела на избитого Влада. Беспокоится, чтобы не окочурился? Да счастлива будет, если...

Влад застонал, разлепил глаза – левый заплывал лиловым – и улыбку изобразил.

– Врача... надо врача... – Надежда крохотным платочком пыталась оттереть кровь с лица. – В дом его и врача.

В доме убого. Святые пялятся со стен, и взгляды их как дуло автоматов. Того и гляди, скомандует Спаситель: «Пли!» И ляжешь под крест да без покаяния.

Мыли лицо ледяною водой. Ждали врача, а он все не ехал. Влад же, очнувшись, сказал, что и врач, и Димыч, и Наденька с ее заботой могут валить ко всем чертям. Святые ухмылялись, им было известно будущее.

– Аленку найди, – Влад вцепился в ворот рубахи, дыхнул кровью в лицо. – Аленку, слышишь? Я ей помочь обещался и соврал. Свои проблемы. Ее нет. Нету ее, слышишь?

– Владичка, ляг, тебе в город надо.

– Да отцепись ты, дура! Аленку найдите... она следующая... убьет...

Человек наблюдал за происходящим с чердака. Было холодно. Окошко, перечеркнутое трещиной, иней на подоконнике, влага в углу. Старый дом рыдает по своим хозяевам. А чужое дыхание пятнами остается на грязном стекле.

Человеку хочется порисовать, как когда-то в детстве, но нельзя оставлять следов.

Машины у дома напротив несколько беспокоят. Человек гадает – уедут они или нет. Первой убирается грязный фургончик с эмблемой «Скорой». Затем вышла девица стервозного вида – еще одна, которая мешает жить, – и унылый парень.

Стояли. Спорили. Затем она схватила его за рукав и толкнула к машине.

Правильно. Уходите. Все уходите. Алена же пусть вернется... она нужна. Господь сказал, что время пришло.

И когда у дома возникла еще одна машина, человек ничуть не удивился.

Алена лежала в сумерках. Лилово-кисейных, сладко-кисельных. Бабка кисель варила из черной смородины. Ягоды россыпью по столу, и черные пятна от них, как от крови. Тереть приходится жесткой щеткой, свиная щетина елозит по мылу, развозя грязь.

Качает. Влево-вправо, а еще вверх-вниз. Голова упирается во что-то, стукается, но не больно. Просто в висках отдается: трам-парам-парам.

Лежать неудобно. На бок бы и ноги вытянуть, а то мурашки кусают за ляжки.

Алена хихикнула, но смешок не выскочил изо рта – заклеен.