Господин следователь. Книга четвертая

Здоровенный малый — ростом почти с меня, усевшись на табурет, ответил на все установочные данные — фамилия и имя, возраст, сословие и вероисповедание, а потом угрюмо заявил:

— Ваше благородие, пиши — батю я убил.

За деревянной перегородкой, где квартировали остальные члены нашей выездной оперативно-следственной бригады, наступила тишина. Даже доктор, увлеченно читавший какую-то книгу (может наставления по бальзамированию или историю отравлений?) притих и перестал шелестеть страницами. Слушают, интересно им.

— Отрадно, что вы решили сделать признание, — похвалил я подозреваемого. Надо же мне расположить к себе человека, правильно? — Жаль, что сразу не явились к властям с повинной, но об этом чуть позже… Итак, почему вы убили своего отца?

— Я отделиться хотел, — сообщил Тимофей с таким видом, словно я должен знать — что такое «отделиться».

Откуда мне такие тонкости знать? А, вспомнил. Картина же есть про дележ имущества. Правда, там два брата добро делят, но смысл все тот же.

— Отделиться, отселиться от отца и матери, так?

— И пай земли свой хотел. Вон, Фирс-то отделился, а я чем хуже? Я что, бате своему неродной?

— Значит, Тимофей Паисиевич, вы утверждаете, что убили отца из-за его отказа дать вам земельный пай?

— За то и убил, — горько вздохнул Тимофей. — Вот этими вот руками.

Положив обе руки на стол, словно приглашая надеть еще несуществующие здесь наручники, сказал:

— Вяжите меня. Грех я великий совершил, ибо заповедал Господь: «Почитай отца и мать; и: злословящий отца или мать смертью да умрет». — Закатив глаза, Тимофей выдал еще одну цитату: — Кто ударит отца своего, или свою мать, того должно предать смерти.

Эх, ну только что передо мной сидел вполне нормальный человек. А теперь его на Писание пробило.

Чистосердечное признание — это славно. Это просто замечательно. Вяжем мужика и везем в город, а свидетелей потом вызовем. И к вечеру, ну, пусть завтра, ближе к утру, окажусь дома, а там Нюшка приготовит что-нибудь вкусненькое. И спать улягусь на мягкую постель, а не на жесткую лавку.

Вот только, я засмотрелся на кулаки парня. Крепкие, конечно, здоровые, но что-то меня в них смущало. Неправильные кулаки для убийцы. А вообще, зачем он начал цитировать? Не поздновато ли вспоминать Библию? Такое впечатление, что человек сам себя начал накручивать. Зачем?

— Кулаком, стало быть, вы его и убили? — решил уточнить я.

— Не хотел я его убивать, случайно вышло. Поссорились мы. В сени вышли, батя меня в челюсть вдарил, а ему в ответ. Сам не понял, как вышло. Ударил раз, а батя упал, с лестницы брякнулся, шею сломал.

— Так били-то вы его кулаком? Которым? Правым или левым?

— Кулаком, а чем же еще? — удивился крестьянин. Согнув правую руку, сжал ладонь в кулак и продемонстрировал: — Вот, этим вот.