Сквозное. Навылет

Девчонка все еще смущалась и стыдилась, еще и корила себя, что так перед ним опростоволосилась, по ходу. Вот прям читалось это все в ее глазах.

Учительница… Ну надо же, ха!

— Ни-ког-да… Никогда и ни при каких обстоятельствах ничего не трогай на моем столе, Тала, — проговорил медленно, тяжело, с давлением и жестким внушением.

Скомкал этот чертов лист пальцами в комок, отбросил на пол, им под ноги, а ее лицо уже обеими ладонями обхватил, заставил запрокинуть голову.

И держит так, что Тале не отступить, в него впечатана. На ней его сорочка распахнутая на груди, и он в одних брюках. Кожей по коже трутся.

А у него за ребрами так и ревет то чудовище, которого уже не затолкать назад, раз вырвалось на волю. Но сейчас по-иному костями рвет ему плоть… Чуть попустило, когда понял, что по чистой наивности. Дуракам везет… и блаженным. Бог их оберегает, люди говорят.

Тала далеко не дура… Ему сейчас чуть сдавить — и перекроет ей горло, задушить же трех минут дело… Видит ли это в нем? Ощущает?

И как вспышка болезненного языка пламени вдруг там, где только пепелище должно было бы остаться по здравому размышлению. Нет, не сможет. Гребаные руки ослабили сами нажим вдруг, послав разум на хер.

Что ж… в его доме она тоже хр*н кому что расскажет. А ему приятней…

Всмотрелся в янтарные глаза, наконец-то расширившиеся от испуга. Дошло, похоже, что преступила черту, к которой и приближаться не стоило всякому человеку со здравым разумом.

— О, господи! Денис! Прости! У меня и в мыслях не было! — он ощутил руками, как у нее пульс сорвался с ритма и буквально забился ему в ладони испуганной безумной птицей. Ну, наконец-то! Добрый вечер, адекватность, долго ты до ее головки добиралась. — Я просто собрать хотела то, что рассыпала…

— В следующий раз… лучше оставь на полу. Ты меня поняла хорошо, Тала? — сорвался, рыкнул с таким давлением, что она вздрогнула, как-то нелепо кивнув.

Сам склонился к ее лицу еще ближе, всматриваясь, изучая, зная, что заметит и малейший намек на ложь или фальшь…

— Убереги меня от греха, чудо.

Тала не отводила взгляда, не юлила, да и сердце колотилось бешено, рвано… Но ведь сейчас так стучать начало, а не тогда, когда поняла, что он ее увидел и поймал с бумагами. И тогда же пульс ощущал — спокойна была, только возмущалась правописанием.

Учительница! Вот это у жизни чувство юмора!

Его вдруг потряхивать самого начало от смеха, накатившего из той же глубины, что недавно яростью пылала. Что-то слишком часто это чудо его веселит. Аж чересчур.

— И что, моя девочка золотая, много к тебе старшеклассников приставало? — резко изменив тему и тон, с ленцой уточнил, позволив усмешке на все лицо расплыться, вроде как закрыв прошлый вопрос.

Погладил ее щеки пальцами.