Скала Прощания. Том 2

И все же потрясающая красота Амерасу производила сильное впечатление, и пойманный в сеть ее внимания Саймон представил, что при рождении мира смотреть на ослепительно-прекрасную Амерасу было так же трудно, как на солнце.

– Итак, – наконец сказала она. – Ты оказался на слишком большой глубине, маленькая рыбка.

Саймон кивнул.

– Ты наслаждаешься своим посещением Джао э-тинукай’и? – спросила Амерасу. – Ты один из первых смертных, кто сюда попал.

Джирики выпрямился.

– Один из первых, мудрая Амерасу? Не первый?

Она не стала обращать внимания на его слова, продолжая смотреть на Саймона, и он почувствовал, что его осторожно, но очень уверенно берут под контроль и, как маленькую рыбку, влекут к ослепительной поверхности воды.

– Говори, дитя человеческое. Что ты думаешь?

– Я… для меня честь посетить этот город, – наконец начал Саймон, но ему пришлось сглотнуть, так сильно у него пересохло в горле. – Да, честь. Но… я не хочу здесь оставаться. Только не навсегда.

Амерасу откинулась на спинку стула, и Саймон почувствовал, что его держат уже не так крепко, хотя сила ее присутствия оставалась сильной.

– Я не удивлена. – Она глубоко вздохнула и печально улыбнулась. – Но тебе придется провести здесь очень долгое время, чтобы так устать от этой жизни, как я.

Джирики зашевелился.

– Мне следует уйти, Первая Бабушка? – спросил он.

От его вопроса Саймон задрожал от страха. Он чувствовал невероятную доброту женщины ситхи и ее столь же огромную боль – она была ужасающе могущественна! Он понимал, что если бы она захотела, то могла бы заставить его остаться здесь навсегда только силой своего голоса и неотразимых удивительных глаз.

– Мне уйти? – повторил Джирики.

– Я знаю, что тебе больно, когда я так говорю, Ивовый Прутик, – сказала Амерасу. – Но ты самый любимый из младшего поколения, и ты силен. Ты способен услышать правду. – Она медленно передвинулась на своем стуле, и ее рука с длинными пальцами коснулась белого одеяния на груди. – И ты, дитя человеческое, уже познал горечь потерь. Они написаны на твоем лице. Пусть каждая утрата тяжела, жизнь и потери смертных возникают и исчезают быстро, как сезоны увядания листьев. Я не хочу быть жестокой. И не ищу жалости – но ни ты, ни любой другой смертный не видел, как катятся мимо столетия засухи, тысячелетия голода, как все цветы исчезают из твоего мира и остаются лишь бесполезные воспоминания.

Как ни странно, пока Амерасу говорила, ее лицо становилось моложе, как если бы скорбь была самым сильным, что в ней осталось. Теперь Саймон смог увидеть гораздо больше, чем ее поразительная красота, и опустил голову, не в силах произнести ни единого слова.

– Конечно, ты не пережил ничего подобного, – и ее голос слегка дрогнул. – А я видела. Вот почему я здесь, в темноте.