Убийства на Чарлз-стрит. Кому помешал Сэмпсон Уорренби?

Там есть секретарь, к тому же Синтия с тобой едва знакома. И потом, она… В общем, из этого ничего не получится.

– Намекаешь, что она меня не любит? Что ж, пускай. Если хочешь сам оказать ей поддержку, иди! Я тем временем займусь гостями.

– Никуда я не пойду! – заявил он. – Во всяком случае, сегодня вечером. Синтия знает, наверное, что я был зол на ее мать, и не захочет меня видеть.

– Все в порядке, милорд, – сказал Хемингуэй. – Мисс Хаддингтон легла в постель еще до моего ухода. С ней ее тетя.

Гизборо облегченно вздохнул:

– Очень рад! Она за ней присмотрит. Лучше я навещу Синтию завтра. Или оставлю записку с соболезнованиями, если она не захочет меня видеть.

– Так будет правильнее, – заметил Хемингуэй и ушел.

В Скотленд-Ярде сообщили, что инспектор Грант туда еще не добрался. Поднявшись к себе в кабинет, Хемингуэй затребовал кое-какие предметы. Пока он ждал, раздался телефонный звонок. Сняв одну из трубок, он услышал голос своего друга, суперинтенданта Хинкли:

– Старший инспектор Хемингуэй?

– Сэр?

– Стэнли? Как дела?

– Лучше не бывает. Пока у меня всего два убийства. Но как бы к завтрашнему дню не добавилось еще. Кто мой преемник?

– Размечтался! Сам копайся! Строго между нами, тебя по-прежнему поддерживает некая персона. Я подумал, что тебе будет полезно это знать. По его словам, ты скорее добьешься успеха. Чем хуже дела, тем меньше у него желания свалить их на кого-либо другого. Это все!

– Спасибо, Боб, ты молодец! – Хемингуэй порозовел от удовольствия.

Решительный щелчок оповестил о нежелании суперинтенданта Хикли внимать формулам признательности. Хемингуэй с улыбкой положил трубку. Прибывший через двадцать минут инспектор Грант застал его за разглядыванием двух лежавших на столе обрезков проволоки для фотографий. Хемингуэй поднял голову, и Грант воскликнул:

– Не иначе вы что-то нащупали?

– Пока не уверен, – медленно ответил Хемингуэй. – А вы? Видели Баттеруика?

– Видел и расспросил, хотя это было излишне, потому что дело происходило в опере, куда он явился в вечернем наряде. Давали не оперу, а балет, и сколько бы Баттеруик ни клялся, что сидел там с самого начала, это может быть ложью. Он находился один.

– Соседи справа и слева подтвердили бы или опровергли его слова, – заметил Хемингуэй."

"– Соседей-то не было! Миссис Баттеруик сняла на весь сезон ложу, и никто из зрителей не мог точно сказать, когда он пришел. – Он достал блокнот и с трудом прочитал: – До «Les Presages» или перед «Петрушкой». Когда я приехал в «Ковент-Гарден», сэр, был «Петрушка». Любители балета высоко ценят его. Когда я попросил служащих привести мистера Баттеруика, они вытаращили глаза: «В середине “Петрушки”?!» Можно подумать, я выманивал его из церкви во время службы! Этого я себе не позволил бы.