Съём без правил

Внутри щемит от этой картины. У нее сотрясение, поэтому оставили в больнице. Решили понаблюдать. Я привык, что Марина ставит меня на место, провоцирует, каждой фразой разбирает по косточкам, чтобы посмотреть, как я устроен изнутри, а вот такой беззащитной, раненой и несчастной, видеть ее невыносимо.

— Здравствуйте, — прочищаю горло и, не торопясь, иду по палате, аккуратно ступая ботинками по рыжему казенному линолеуму.

Женщина, сидящая на соседней с Мариной койке, слепит белым пластырем на носу. Под ее глазами алеют два огромных фингала. Выглядит жутковато. Ухмыльнувшись, она кивает. И, приветствуя меня, достает пилочку, приступая к полировке ногтей.

— Уходи! — не поворачиваясь ко мне, бурчит Марина из-под одеяла.

Узнала мой голос. Неприятно, что прогоняет. Скучаю по ней, даже сейчас вижу ее и уже скучаю. Потому что опасаюсь, что не хрена у нас с ней больше не будет. Мне как будто руку отрубили. Я молча присаживаюсь на кровать. Матрас пружинит подо мной. Я кладу ладонь на торчащую из-под одеяла девичью ступню в белом носке. Марина дёргается, поджимая ноги.

 — Знаешь ведь, что я не уйду.

— Ничего я про тебя не знаю и знать не хочу, — огрызается Марина.

Паршиво. Если бы можно было, как раньше — беззаботная жизнь из койки в койку. Только вот как раньше, уже не получится. И нажать на кнопку, чтобы разлюбить ее — тоже.

Язык не поворачивается начать перед ней оправдываться. Просто глажу ее ногу. Орать, как нашкодивший мальчишка, что эти фотографии отправил Потапенко не я, а Алекс? Не по-мужски это: тупо и по-детски. План захвата богачки был моим, и фотографии тоже сделал я. Все равно виноват. Не последний кусок доедал, чтобы в контору «Земли» любой ценой пробиваться. Захотелось красивой жизни? Получи и распишись. Должен был удалить их и не допустить ситуации, при которой Алекс додумался сделать это за меня.

Марина ко мне не поворачивается. Отсюда мне видны бинты и пластырь, и синяк на пол ее лица. Она будто чувствует, натягивая одеяло выше. Внутренности пробирает холодом от несправедливости. Врач сказал, что все прошло успешно, и после заживления следа от травмы почти не останется. Но я боюсь другого. Что, пережив весь этот кошмар, Марина никогда не подпустит меня к себе так близко, как было до этого.

— Ты мне очень дорога, Марин. Я с тобой изменился.

— Лупите своих баб, а потом прощения просите, — ржёт пациентка с соседней койки, встревая в нашу с Мариной беседу.

Ее резкий голос заставляет поежится, будто только что я увидел нечто ужасно отвратительное. Смотрю на даму бальзаковского возраста и думаю о своем. Доказывать что-то кому-то я не намерен. Я Марину только ласкал, ударил ее недоразвитый дебил из универа. И все равно противно, что моя девочка оказалась в такой ситуации, когда про нас могут такое подумать.