Зима была холодной (СИ)

Мимо промчался всадник — зловещая фигура с белым лицом. Легко настигнув женщин, он свесился с коня, хватая за волосы ближайшую, заставляя её подняться. Несчастная невольно вскинула руки, пытаясь ослабить захват. В свете поднимающейся луны сверкнуло лезвие, раздался душераздирающий крик, резко оборвавшийся, когда дикарь поднял руку, держа что-то в руке. Угольно-чёрный силуэт рухнул на землю, как подкошенный.

Алексис взвизгнула, подавившись криком, судорожно прижимая ко рту ладони. Перед ней разыгрывался ужасный спектакль, где актёры играли слишком реально, чтобы им не верить. Вот дикарь поймал вторую женщину, забрасывая её, брыкающуюся и верещащую, на коня.

Пленницы затихли, стоило индейцу с добычей проехать мимо, только подтянули ноги к коленям в суеверном страхе, что он заденет их копытами, хотя всадник проехал в десятке ярдов. Они молча следили за тем, как её швырнули на землю в освещённый круг, и к ней тут же потянулись несколько жадных рук.

Алексис отвернулась, сгибаясь пополам — горечь поднялась изнутри, заполнила рот, и её стошнило. Поднимать голову не хотелось. Хотелось заткнуть уши, забить их землей, только бы не слышать протяжных, полных боли криков. Она посмотрела на Элизабет — ту трясло, и лицо казалось таким же белым, как у тех дикарей, что издевались над несчастной. Встретившись с Алексис взглядом, девушка прикусила губы и бросилась к ней, пряча лицо на её груди, прижимаясь всем телом. Алексис обхватила её, зажмурилась, уткнувшись носом в чужое плечо, пытаясь удержаться на грани первобытного ужаса, растекавшегося по венам.

Эта ночь была долгой. Слишком долгой, чтобы можно было пережить её и сохранить рассудок. Бедняжку насиловали по очереди, а потом просто пытали, получив желаемое — никто из пленниц не пытался смотреть в сторону костра, — но крики и стоны не стихали несколько часов. Когда Алексис под утро забылась тревожным сном, чужой голос всё ещё звучал в голове, рождая жуткие картины в воспалённом разуме.

Она проснулась, когда солнце только-только поднималось над прерией, чувствуя непреодолимый зов природы. Тело одеревенело, замёрзшие мышцы слушались с трудом. Терпеть становилось всё сложнее. Покосившись на индейцев, которые, казалось, вовсе не ложились спать, она сделала несколько шагов в сторону от лагеря, сжимаясь и ожидая, что за спиной вот-вот раздастся крик.

— Нельзя встать! — Индеец возник будто из ниоткуда, остановился, требовательно глядя на Алексис. Она боялась поднять глаза, разглядывая осыпавшуюся краску на смуглом теле. Отчего все называют индейцев краснокожими, если кожа у них тёмная, почти коричневая?

— Нельзя! Сесть! — снова сказал дикарь, больно хватая за локоть и дёргая вниз.