В оковах его власти (СИ)

Сейчас я просто буду ее касаться, просто наслаждаться минутой, а потом проснусь, и все развеется пеплом по сгоревшей реальности. Суке. Где снова буду я и моя (не)идеальная семья, и где не будет больше ее.

—Не бойся, я не обижу, никогда не обижу.

В эти глаза можно смотреть бесконечно, даже сейчас, даже в моем состоянии, даже при больном воображении я все так же не смог отвести взгляд. С ней это просто не работало. Зато магнитило. Зажигало и освещало все темные закоулки души. Даже дышалось с ней иначе, полной грудью. И до болезненных спазмов — так хотелось побольше впитать в себя. Словно губка я наполнялся мельчайшими капельками, и даже эти атомы были для меня наградой.

Пухлая грудь Маши виднелась сквозь белую рубашку. Напряженные соски вырисовывались слишком четко, и клянусь, я видел их цвет. Детали впивались в мой мозг и добивали окончательно и бесповоротно. Пришлось прикрыть глаза, чтобы не сойти с ума. Ладони сами потянулись к ним и мягко обвели, а затем накрыли и сжали. Сладкий вздох, больше похожий на стон, отпечатался в душе еще одной раной. Она красиво звучала всегда, а сейчас особенно.

Как же хорошо, подумал я тогда, НО без одежды будет лучше. Я смаковал, медлил, как медлят иногда с поеданием сладкого, рассасывая очередной кусочек плитки шоколада. Молочного с орехами, которые позже осторожно разжевывают уже после того, как рассосали шоколад. Так едят люди, помешанные на этой сладости, так же сейчас смаковал нереальную Машу я.

—Сашенька, отпустите меня…— шептала она тихо, перехватывая мои руки. Маленькие пальчики едва ли могли бы обхватить кисть. Да что там, на фоне моей лапищи они смотрелись кукольными. Я бы расцеловал каждый, что, собственно, и начал делать, склонившись к изящным ручкам. Осторожные, аристократические, на них смотрелись бы идеально украшения, что дарят любимым.

Сладкая кожа, сладкая девочка. От желания, что пульсировало в штанах, у меня рвало крышу буквально, несмотря на мигрень, о которой я забыл. Проведя языком по пальцам, я на мгновение ощутил большее опьянение, как будто молодое вино хлынуло в глотку непьющему человеку.

Она вся сплошная нежность, юность и доброта, что заставляет меня сходить с ума.

—Опять «вы», даже тут «вы», — я сказал ей обращаться со мной на «ты», но этой девочке приказать невозможно — все равно сделает по-своему. Но зато Сашенька. Сашенька— это приятно, меня так никто не звал больше. Вообще никто. Потому что никакой я уже не Сашенька, я Александр Белов. Меня боятся, передо мной лебезят, меня хотят заполучить, но все никак. Я словно трофей, что не достался в итоге никому. Теперь я чемодан без ручки, меня и оставить странно как-то, но и выкинуть жалко.

Печально улыбнувшись, я склонился к острым ключицам, выпирающим даже как-то неестественно. Худенькая такая.