Пари (СИ)

— И это ты называешь честной игрой?! Ты просто ничтожество, Лекс!

Краем глаза замечаю откровенно торчащих в дверном проеме любопытный женский нос, делаю резкий выпад и с грохотом захлопываю дверь. От хлопка Вика подпрыгивает на месте, и вдруг понимает, что теперь мы заперты в четырех стенах.

Пятится, чтобы сбежать, но не замечает чуть выступающий от порога стеллаж, об который почти наверняка ударилась бы бедром, если бы я вовремя не схватил ее за руку.

— Отпусти! — вырывается Виктория, дергаясь в моих руках с активностью высоковольтного провода.

Но я дергаю ее на себя, одной рукой хватаю за подбородок, а другой — за бедро, придавливая к своему телу так сильно, что мы буквально заполняем друг друга как пара идеально совпадающих пазлов.

— На по… — пытается закричать Вика.

И я просто затыкаю ее рот — своим.

Так жестко и бескомпромиссно, что остаток возмущения Вика выдыхает уже прямиком мне в горло.

Проклятье.

У меня кружится голова от вкуса ее губ — такого особенного, ни на что не похожего, горько-сладкого, как будто она — результат скрещивания клубники и адски острого чили, одной щепотки которого достаточно, чтобы за секунды испепелить человека.

Вика мычит, пытается сжать губы, но я надавливаю ей на щеки второй рукой, заставляя раскрыться мне навстречу. Проталкиваю внутрь язык, прекрасно зная, что она воспользуется шансом причинить мне боль. По хуй. Даже когда Вика вонзает в него зубы, я просто еще настойчивее проталкиваю его внутрь. В своей больной фантазии воображаю, что это мог бы быть мой член — глубоко в ее губах, максимально жестко в ее горле, до влажных хрипящих звуков, которые она будет издавать, пока я буду трахать ее в глотку как последнюю шлюху.

Ее тело такое горячее, что жжет мне пальцы даже сквозь все слои одежды. Я пытаюсь задрать ее юбку, но эта чертова ткань как будто издевается — не получается сдвинуть ни сантиметр. К черту, я могу просто посадить ее на себя и если проклятая юбка лопнет по швам — это будет даже интересно.

— Алексей Эдуардович, мне нужно пять ми…

Дверь кабинета так резко открывается, что мы с Викой не сразу успеваем отпрянуть друг от друга.

На пороге стоит Павлов — правая рука Марата, человек-катастрофа для любого бизнеса, потому что ничтожество и тряпка, неспособная ни на смелые быстрые решения, ни на холодный расчет. А теперь к двум этим нелестным эпитетам я мысленно добавляю третий — редкостный мудак.

— Вас стучать не учили, Александр Сергеевич?! — грохочу я, так что у Павлова голова сама по себе втягивается в плечи почти до параллели с кончиком носа. Если бы он уже не написал заявление «по собственному», я бы своими руками вышвырнул его в одно из ближайших окон, и плевать, что это двадцать какой-то, блядь, этаж.