Непокорная для шейха (СИ)

Я обняла себя за плечи, даже не отдавая себе отчет, что больше всего желаю сейчас, чтобы меня обнимали не мои руки, а руки Висама…

А утром, едва я успела позавтракать, одна из прислужниц заявила, что меня немедленно жаждет видеть эмир.

Вспышка неуместной радости быстро погасла. Не могла пояснить, почему это произошло: вроде как еще вчера у меня была вся надежда именно на отца Висама. Пусть Газаль и сказала, что эмир всегда идет на поводу у сына, я понимала, что мое появление здесь не может ему нравится. И все произошедшее это только подтвердило.

Мне быстро заплели косы. К абайе я уже привыкла, как и к драгоценным камням, которые украшали традиционное платье, но движения показались мне скованными. Все то время, пока я шла по длинным коридорам дворца, обуревало непонятное желание бежать, или отказаться от приглашения, сославшись на плохое самочувствие.

В крыле дворца, где проживал эмир, роскошь слепила глаза. Невозможно было даже вообразить, насколько богат тот, кто может себе такое позволить. Взяла я себя в руки только потому, что подумала, что Висам тоже будет находиться в кабинете.

Прошло совсем немного времени, и мой похититель стал единственным, в ком я видела защитника и под чью опеку неосознанно стремилась. Признать это было тяжело, и я решила, что такие мысли — следствие враждебности четы Аль-Махаби, а не стокгольмский синдром.

Эмир Давуд Аль-Махаби восседал за огромным столом. Роскошь его кабинета странным образом сочетала в себе деловой минимализм и роскошь востока. Рядом с мощным компьютером стоял большой кальян, и глава семьи то и дело затягивался дымом с ароматом ванили.

Я поклонилась, но эмир не удостоил меня взглядом. Его глаза неотрывно следили за происходящим на мониторе. Дверь за моей спиной закрылась. Где-то минуту я стояла, склонив голову и внутренне возмущаясь пренебрежением, но надежда на спасение помогла выдержать и это.

Шейх Давуд между тем перевел на меня внимательный взгляд. Я попыталась улыбнуться, но это не удалось: мышца лица как будто замерзли под его тяжелым, холодным взглядом, в котором возмущение соперничало с презрением.

— Вот, значит, какая ты. Кира Полянская. Подойди, чтобы я смог рассмотреть тебя.

Холод усилился, и климат-контроль был здесь ни при чем. Преодолевая себя, я шагнула навстречу, надеясь, что его осмотр ограничится визуальным, и он не станет заглядывать мне в рот, чтобы рассмотреть состояние зубов.

— Я рада познакомиться с вами, эмир, — произнесла по-арабски, надеясь, что лед тронется. — И очень хотела с вами поговорить.

— Твоя речь оставляет желать лучшего, fata. [i]- эмир нахмурился, явно недовольный тем, что я заговорила без его разрешения. — Можешь сесть. Теперь выбор сына мне понятен.

Он специально перешел на английский, чтобы уязвить меня.