Предатель. Ты врал мне годами (СИ)

Мне платье разонравилось… Мам, что делать? Мам, может, мы успеем другое заказать… Или поехали в салон?

Кажется, надо не только Доминику воспитывать и приводить в чувство, пусть мне и хочется ухватиться за этот предлог и сбежать.

— Я занята, милая, — стараюсь говорить спокойно и ровно, — и нет, я не приеду. И платье новое покупать не будем. Налей себе ромашкового чая и подыши.

В трубке обескураженное молчание.

— Все, мне пора, милая, — в моем голосе нет привычной мягкости. — Мне сейчас очень неудобно говорить, — Богдан переводит на меня заинтересованный взгляд, который я принимаю с приподнятым подбородком. — Не нравится платье, то можешь выйти замуж в спортивном костюме и кроссовках.

Глава 40. Узнать правду

— Я не люблю твою маму, — тихо говорит Богдан, прямо глядя на Доминику. — И никогда не любил.

Жестко.

Даже жестоко.

В глазах Доминики проскальзывает та темная тень, от которой у меня сжимается сердце.

Ни один ребенок не должен слышать такое. Даже капризный и злой ребенок. Глотку сдавливает болезненный спазм.

Я приехала на казнь Доминики.

На жестокую и холодную казнь, в которой я пусть и не занесла топор, но стала зрителем.

Мне больно. Я не могу сделать вдоха.

Бледная Доминика молчит.

— Да, у нас была связь, — продолжает Богдан, не отводя взгляда от Доминики. — Разовая, после которой мы разошлись, но через девять месяцев твоя мама появилась вновь…

— Хватит, Богдан! — Кристина взвизгивает и вскакивает на ноги. — Что ты за чудовище?!

— Села! — Богдан рявкает и затем понижает голос. — И заткнулась. Все это, — он щурится, —

логичный исход, Крис.

Прикусываю кончик языка в попытке отрезвить себя и, наконец, сделать судорожный вдох.

В глазах Богдана нет ярости, пусть он и закричал на Кристину, но есть какая-то, темная обреченность, от которой мне холодно.

— Сядь, Кристина, — повторяет он. — Не надо меня сейчас раздражать визгами и криками, какой я мерзавец. Я это знаю, но я могу стать еще хуже, Крис.

Он не моргает, и Кристина медленно возвращается в кресло, приподняв подбородок. Косится на меня и шипит:

— А ты и рада, да?

— Нет, — мой шепот вздрагивает. — Нет, совсем нет.

Я хочу встать и уйти, но не могу, будто мой живот стал весить как минимум центнер.

Неужели я так и буду слушать и смотреть, как Богдан отрезает кусок за куском от души Доминики?

А выбор разве есть?

— Твоя мама пришла тогда, когда ты уже родилась, — Богдан переводит взгляд на Доминику, у которой по щекам катятся слезы. — Нет, я не горжусь тем, что мы пришли к тому, что я откупаюсь и скрываю правду.

— ты…"

"— Не надо меня сейчас перебивать, — Богдан прищуривается на Доминику. — Я обеспечивал твою маму и тебя на протяжении всех этих лет.