Предатель. Ты врал мне годами (СИ)

Я мог, конечно, забрать, тебя у матери и…

— Принести мне? — перебиваю Богдана прежде, чем понимаю, что задала вопрос вслух. — В

нашу семью?

Богдан медленно приглаживает правую бровь пальцами, глядя перед собой каким-то пустым взглядом, и тихо отвечает:

— Да, была такая мысль.

— Так вот о каком выборе ты говорил…

— Да, — переводит на меня отрешенный взгляд. — Но я пришел к выводу, что это было бы глупо и невозможно…

— Да как вы смеете?! — Кристина опять кричит. — Вы, что, кайф ловите от слез моей дочери?!

— Заткнись! — теперь повышаю голос я больше не в силах держать в себе гнев. — Господи! —

прячу лицо в ладонях и медленно дышу. — Да что же это такое… Что же вы наделали?!

Больно.

Уже не за себя, а девочку, которая родилась из-за глупости, эгоизма и похоти двух безответственных людей.

Дети должны рождаться по любви, но реальность к ним жестока и несправедлива, а им потом жить и отвечать за грехи родителей.

— Ты не любил меня…

Слов Доминики, как ножом по сердцу.

— Но у тебя была крыша над головой, дорогие игрушки, хороший частный садик, частная школа, репетиторы, — перечисляет Богдан. — И ты получишь высшее образование…

— Мне был нужен папа! — крепко зажмуриваюсь. — Папа! Я хотела папу! Но тебя у меня не было!

Не было! И не будет!

У меня от ужаса происходящим даже слезы не льются.

Кристина наигранно всхлипывает и выпускает из себя слезы с громкими причитаниями. Встает с дивана и кидается к Доминике с хриплыми и истеричными словами:

— Доченька моя, милая моя.

Но она получает отпор. Доминика от нее отбивается, отскакивает в сторону и в ненависти смотрит на Богдан:

— Ты оставил меня!

— Да, — Богдан принимает ее ярость со спокойствием, в котором я чувствую штиль перед бурей,

— я выбрал не тебя.

— Других… — хрипит Доминика и с ее подбородка срываются слезы. Щеки покраснели. — Других детей… Не меня.

— Да. Не тебя, — честно отвечает Богдан. — Я повторяю. Я не горжусь этим, но таков был мой выбор.

Кристина с воем оседает на пол, а мне тошно от ее слез. Для нее этот сложный и надрывный разговор — возможность перетянуть одеяло на себя. Вместе с Доминикой должны пожалеть и ее, но мне вот ее не жаль.

Она тоже сделала свой выбор, который сейчас бьет по ее дочери отбойным молотком.

— Если бы ты… — Доминика сжимает кулаки и судорожно выдыхает на грани истерики, — бы ты узнал раньше.

— То настоял бы об аборте.

Так нельзя. Нельзя. Эти слова с Доминикой останутся навсегда до самой ее старости. Вся ее жизнь теперь пройдет с осознанием того, что ее не ждали, не хотели и что она — ошибка.

Конечно, это правда, но эта правда может ее убить. Уничтожить.