Предатель. Ты врал мне годами (СИ)

В нем много обиды и злости, которая меня пробирает дрожью до самых костей.

Мне даже кажется, что будь у нее сейчас нож в руке, то она бы могла кинуться на Богдана в желании ему отомстить за то, что посмел привести меня в ее дом.

— Дони, — Кристина приглаживает волосы у виска двумя пальцами, — иди к себе в комнату. Это не твой разговор, зайчик.

Я не должна была приходить. В груди что-то трескается при виде Богдана и его дочери в одной комнате.

Я вижу, как они похожи, но самое главное — я сейчас чувствую ненависть девочки-подростка, которая была лишена полной семьи.

— Привет, Доминика, — Богдан улыбается, но в его улыбке нет ласки. — Присоединяйся к нашей увлекательной беседе.

— Ненавижу тебя, — шепчет она и по ее щеке катится слеза. — Ненавижу тебя, твою жену, твоих детей… всех вас ненавижу…

Глава 39. Ты бы этого хотела?

Затаив дыхание, жду, что Богдан сейчас вспылит от слов ненависти Доминики, рявкнет на нее или даже перевернет журнальный столик, потому что лицо у него не выражает радости и любви.

— Отчасти справедливо, — медленно выдыхает он. — Приму твое ненавижу только в мою сторону, Доминика.

— Пошел ты…

— Не пойду, — строго отвечает Богдан и взгляда не отводит. — Конечно, ты другого добивалась своей выходкой, но, как видишь, мы часто ошибаемся в своих ожиданиях.

Шея Кристины идет красными пятнами гнева, а я молчу и не знаю, как себя вести, но я вспоминаю слова свекра, который поучал семилетнего Аркашу:

— Когда у тебя все идет по одному известному месту, и ты не понимаешь, что происходит, то будь невозмутим.

Тогда Аркаша пожаловался ему, что он не смог ответить на вопрос учителя и чуть не расплакался, когда одноклассники начали хихикать.

— Что такое быть невозмутимым? — спросил тогда Аркаша.

— Не паниковать и оценивать ситуацию. И обязательно запоминаешь тех, кто смеется над тобой.

Я тогда вмешалась в разговор и торопливо увела Аркадия обедать, чтобы жуткий дедушка не воспитал из моего сына свою коварную копию.

А сейчас… сейчас сама следую его совету. Надеваю маску невозмутимости, пусть внутри — хаос. И

да, плакать тоже хочется.

— Козел! — Доминика срывается на визгливый крик, который буквально вчера отправил меня в обморок. — Притащил свою беременную овцу!

— Ты зря думаешь, что я тот, кто воспитывает пряниками, — голос Богда звенит сталью, которая, похоже, проходит лезвием по злой пятнадцатилетней Доминике.

Я замечаю, как она вздрагивает, и ловлю в глазах черную искорку страха.

Кажется, до нее доходит, что кашу она заварила с серьезными последствиями, и за кривой ухмылкой она прячет испуг.

— Прекрати разговаривать с нашей дочерью в таком тоне, Богдан. У тебя совсем совести нет.

— Нет у меня совести, — Богдан переводит холодный взгляд на Кристину. — Я ее давно потерял.