Камаэль (СИ)

Лаирендил, впрочем, пребывал в том же состоянии. На что только не пойдёшь, чтобы увериться в собственной безопасности и узнать планы врага. И у них это получилось.

А когда он в последний бой уходил,

Я понял, что он не вернется назад.

Он сказал, что за все отомстит один.

Я не мог ему посмотреть в глаза.

========== Regele a revenit! ==========

Ты спишь и видишь меня во сне,

Я для тебя лишь тень на стене,

Сколь неразумно тебе и мне

Не верить в силу дорог.

Когда я умер, ты был так рад,

Ты думал - я не вернусь назад,

Но я пробрался однажды в щель между строк,

Я взломал этот мир, как ржавый замок.

Я никогда не любил ворожить,

Но иначе не мог.

Я никогда не любил ворожить,

Но иначе не мог.

Мужчина медленно приоткрыл глаза и тут же закрыл их вновь, плотно зажмурился, тяжко, хрипло дыша, но пытаясь не выдавать этого. На его лице выступила испарина, от холодного пота тонкое одеяло липло к крепкому, но сейчас дрожащему будто от страха телу. Судорожно сглотнув, он вновь бросил короткий взгляд на стену перед кроватью и тут же отвёл, пытаясь усмирить своё чёрное сердце. Прежде ему не стоило большого труда остановить его, успокоить, но теперь оно не слушалось, колотилось в самом горле, не давая воздуху проходить в лёгкие. То ли всхлип, то ли приглушённое рычание сорвалось с его губ, и он натянул одеяло на глаза, но продолжал чувствовать на себе чужой взгляд. Обвиняющий, насмешливый, ехидный. Он пронзал насквозь, именно он заставлял сердце так бешено стучать в груди, точно вытягивая его наружу, пробивая грудную клетку. «Гельд, за что? Только две минуты прошло из этих бесконечных часов ночи, - проскользнуло в его мыслях, и он заставил себя сдёрнуть одеяло. – Уходи, уходи. Прошу тебя, оставь меня в покое!» Тёмные волосы вампира взмокли, липли к лицу, но у него не хватало сил убрать их в сторону. Тихо зашелестели шторы, дрогнули под сквозняком, заскрипело, мучительно медленно открываясь, окно, и блеклый свет луны просочился в мрачную, затхлую комнату. Здесь стало нечем дышать – так казалось пригвождённому к кровати мужчине. Мелькнула тень, вторая, вырастая, словно из воздуха – ведь он сам приказал срубить все деревья рядом со своим окном, и неоткуда было взяться этим двум, что внушали ему ужас. Они приобретали форму, кажется, даже становились плотнее, надвигались на мужчину. Пусть медленно, неторопливо, мучая, но приближались к нему, лучась изнутри первородной тьмой. Он знал, что дальше Тени откроют глаза – одни ярко-зелёные, нестерпимые изумруды, а вторые – алые, будто вся кровь, что он когда-то выпил, собралась в эти два уголька. И глаза распахнулись, вонзаясь взглядами в мужчину подобно острейшим из кинжалов, что по толщине – не больше волоса, но столь смертоносны, столь опасны.