Камаэль (СИ)

Снег жёг ступни нестерпимым холодом, ветер кусал кожу и, кажется, готов был оторвать от неё кусок-другой. И надо мной во всей красе раскинулось северное сияние, но теперь оно не казалось мне таким уж красивым. От него веяло опасностью, смертью, и постепенно я начинал слышать дикие крики всадников и ржание их коней, постепенно начинал различать их размытые силуэты, что неслись на меня. В призрачном свете мечи и копья их сверкали, ослепляя, привлекая и отталкивая одновременно. Я шатался, готов был упасть и покатиться вниз по острым камням и столь же острому снегу, который ощерился опасными звериными клыками. Я кричал, но ни один звук не срывался с моих потрескавшихся, слипшихся от инея губ. Изнутри меня сжирало незнакомое нечто. Чувство. Я бы назвал это страхом, но оно было совершенно иным, жестоким, ярким, звериным, разрывало грудную клетку, проламывало её, и я ничего не мог поделать – стоял на этом пике, с широко распахнутыми глазами и ртом, с распростёртыми руками, на которых лопались вены, пролегающие так невыносимо-близко к коже, и кровь, такая необходимая, горячая, текла не вниз, текла дальше по рукам, капала с пальцев, украшая снег вокруг меня, и росли розы – множество роз, и их шипы впивались в ноги, не давая сдвинуться с места даже при сильном желании. А всадники были так близко, но в то же время двигались так медленно, что мне казалось, будто перед глазами пролетает вся жизнь, а волосы мои покрываются сединой окончательно, не оставляя ни одной тёмной пряди. И спину ломило, но я не смел шелохнуться и лишь смотрел на переливающееся небо остекленевшими глазами, впускал в себя ледяные порывы ветра. И левая лопатка моя, кажется готова была вовсе разорваться на мельчайшие осколки. Поразить всё вокруг мельчайшей дробью. Кровь стекала по спине, по ягодицам, ногам, впитывалась в снег и каменную породу. И не остановить её, не приказать ей вернуться в жилы, но жизнь не утекала вместе с ней. Казалось, что я проведу здесь всё врем миров и тех, что существовали прежде, существуют ныне и когда-либо будут существовать. Я слышал зов. Кто-то звал меня, столь яростно и нежно взывал ко мне, что сердце моё наполнялось тоской и готово было загореться и рассыпаться пеплом, но оставалось всё таким же несчастным мышечным органом где-то внутри раздробленной и разорванной грудной клетки. И наконец крик вырвался из груди. Понёсся ввысь, навстречу Дикой Охоте, но я не знал – зов это им был или вызов, просьба о прощении или проклятие. Особенно ярко блеснул один из мечей, и я обратил взор на всадника, вглядываясь в его до боли знакомый силуэт. И ещё когда он приближался, оставив прочих позади, я готов был расплакаться, но не мог, и лишь кровь вытекала по каплям из моего проклятого тела.