Камаэль (СИ)

Сердце, если бы у него были бы волосы и руки, уже рвало бы на себе первые.

- Элерион? - тихо спросил я, вглядываясь в фигуру обращённого и пытаясь понять, прозвучал ли гром за окном или это был звук падения моей задницы в огромную лужу.

Дрожь прошлась по телу блондина, он напрягся, выпрямился, повернул ко мне голову.

- Откуда ты знаешь моё имя? - голос похож на сталь. Тонкую, звенящую, подобно клинкам на битве, в глазах отразился страх, ужас, но вместе с тем - робкий свет надежды.

- Габриэль… Аэльамтаэр перед смертью попросил меня… Спасти некоего Элериона. Теперь… теперь я понимаю, кого и от чего мне надо спасти, - тихо произнёс я, чувствуя, что ещё немного и не смогу сдержать вопль.

Вот он - Элерион, которого мне поручил спасти любимый эльф. Сидит, дрожит от пролитых слёз и рассказывает историю своей жизни, чтобы вечером вновь повесить меня на цепи и молча смотреть, как брат меня избивает. Часть пазла сошлась, мысли с грохотом соединились, как старые железнодорожные составы, а голова разболелась пуще прежнего, грозя свести меня в могилу. Вот она первая причина Габриэля помогать нам - спасение родного брата, который столько лет провёл в компании “плохих парней”. Вот, откуда такая лютая вражда Аэльамтаэр и Джинджера. Но Виктор? Как во всём этом замешан Виктор? Ведь… Тревожный колокольчик запоздалого, крепкого заднего ума затрещал в мозгах. Я кинулся к эльфу и схватил его за плечи, вглядываясь в его глаза:

- Виктор… Это ведь не Виктор всё время был здесь, так? Говори!

Он притих, испуганно глянул на меня, сжал губы и попытался отстраниться, вяло упираясь руками мне в грудь, покрутил головой из стороны в сторону.

- Говори! - Заорал я, встряхивая эльфа и едва не тряся его, как балду для тренировок.

- Это не он! - Со слезами на глазах выкрикнул эльф и вырвался из моих внезапно ослабших рук."

"Элерион вскочил, выпрямился, как пружина, а затем обхватил себя за плечи, сгибаясь, словно бы ломаясь. В глазах был туман, переходящий во тьму. Я глядел на обращённого и не мог ухватиться за его образ в эти мгновения полнейшего отсутствия почвы под ногами. Ненависть, злость, что созревали во мне всё это время, вскрылись, как огромный, наболевший гнойник. Ярость пульсировала в венах, заменяя кровь, разгораясь тьмой, печать на спине готова была раскалить моё тело и расплавить все имеющиеся кости. Павший чувствовал слабость, брешь в моей защите, которую некогда, казалось, тысячелетия и миры назад во мне пробил Морнемир для защиты. Желваки ходили на скулах, дыхание было рваным, порывистым, шторм всё не утихал, ногти до крови впивались в ладони, грозясь и вовсе их пробить, прорвать, оставить дыры, какие некогда оставляли во мне все эти создания. Слова обращённого стали последней каплей, последним ударом.