Яма (СИ)

Поднимая и разжимая стиснутые в кулаки большие ладони, она опустила их на свою все еще прикрытую грудь. И жгучий взгляд Градского, наконец, вернулся к ее разгоряченному смущением лицу.

— Я хочу, чтобы ты меня раздел, Сережа, — откровенная просьба вкупе с невинным Кузиным взглядом разрушили последние шансы на благородство.

Не разрывая зрительного контакта, огладил пышные Плюшкины сиськи, тормознул, мысленно сделал поправку называть их впредь исключительно священно- благородно ""грудью"". Принцем он от этого, конечно, не станет, но нужно же было с чего-то начинать?

Только все одухотворенные мысли и приличные слова разлетелись, как дым в ураган, едва его обнаглевшие от вседозволенности руки опустили чашки лифчика вниз, и Плюшкины сиськи выскочили наружу.

Застыл.

Забыл о том, что нужно совершать какие-либо телодвижения или на худой конец озвучить какую-то милую приятную вещь, чтобы раскрасневшаяся Ника перестала усиленно и шумно гонять воздух своими, он был уверен, такими же идеальными, как и сиськи, легкими. Просто смотрел, получая визуальное наслаждение, к которому, конечно же, тоже оказался не готовым.

Весь опыт насмарку. Годы полового беспредела канули в забвение.

Отмер, когда Доминика, заерзав на столешнице, нерешительно подала голос:

— Что? Все-таки кофе попьем?

Не поднимая век, сместил на нее взгляд и качнул отрицательно головой.

— Поздняк метаться, Кузя. Кофе будем утром пить.

— Тогда ты… тоже разденься, — решительно скомандовала она.

Сергей избавился от своей одежды с такой скоростью, что и рассмотреть ничего не получилось, как он снова наклонился к ней и поцеловал. Жадно, влажно и вкусно. Накрыл ладонями ее обнаженную грудь, заставляя вздрогнуть и неожиданно громко застонать.

— Ах, Сережа, Сережа, Сережа… — бессвязный лепет вырывался из ее рта непроизвольно вместе со всеми возможными вздохами и вскриками.

Не прекращая ласкать, он целовал, облизывал и всасывал сначала ее губы. Затем спустился ниже к подбородку, шее, по выпирающей линии ключицы, упругой мягкости груди. Дыхание Доминики становилось громче и чаще, по мере приближения к чувствительной плоти сосков. И когда его влажный рот накрыл маленький твердый комочек, гортанно закричала, не подозревая — и это еще не вершина блаженства. Сознание поплыло, глаза закрылись, по коже полетели волны дрожи. Ослабевшие ладони непроизвольно заскользили по столешнице, расталкивая декоративные банки. Одна из них сразу слетела на пол и раскололась, вторая завертелась по столешнице с невероятной скоростью и только спустя несколько секунд со звонким треском разлетелась по кафельному полу блестящими осколками, вперемешку с коричневой и зеленой гречкой.

— Что это? Что? Разбили? — всполошилась раскрасневшаяся Кузя.

— Да пофигу.