Яков. Воспоминания (СИ)

Я всегда знал, что работа является лекарством от всех горестей и сомнений, а потому работал на износ, выматывая и себя, и Коробейникова. Тот, впрочем, никогда не жаловался, и радовал меня безмерно, совершенствуясь в сыщицком деле день ото дня.

С Анной Викторовной мы с тех пор более не встречались. В участке она не бывала. А я не бывал там, где мог ее встретить, выполняя просьбу, высказанную в письме. Постепенно мысли о ней оставили меня и возвращались лишь в редких снах. Впрочем, я сильно утомлялся, а потому и сны видел редко.

То утро ничем не отличалось от всех остальных. Мы с Антоном Андреичем пришли в участок, встретившись по дороге. Там уже кипела жизнь: кто-то жаловался, кого-то допрашивали. И клетка была полна задержанными за ночь дебоширами. В праздники вообще количество пьяных драк и мелкого хулиганства резко возрастало.

Вот и теперь у стола городовой допрашивал мужичка крестьянской наружности. Мужик чуть не со слезами на глазах клялся в своей невиновности, городовой же, с упорством, достойным лучшего применения, пытался его расколоть. Срочных дел у меня не было, и я остановился полюбопытствовать:

— Что тут у вас?

— Карманника поймали, Ваше Высокоблагородие, — доложил городовой. — Целую неделю на рынке шарился. Два свидетеля на него показали.

Я посмотрел на задержанного. Карманники, конечно, артисты преступного мира. Но этот был вовсе уж не похож. В простой крестьянской одежде, с заскорузлыми от работы руками, с распухшими суставами на пальцах. Ну типичный крестьянин.

Он повернулся ко мне:

— Не виноват я, Ваше Благородие! Врут свидетели-то! Мы из села приехали, торговать!

— Чем торгуешь? — спросил я мужичка.

— Так мясом! Свинина, говядина, все свое, — на глазах у него выступили слезы. — Ваше Благородие, отпустите Христа ради!

Я ему верил. Но следовало все-таки убедиться:

— Отпущу. Если фокус покажешь.

Я достал из кармана колоду карт, с которой не расставался для памяти, и одной рукой пару раз перетасовал ее. И протянул мужику. Он посмотрел на колоду с ужасом, а на меня с полным отчаянием:

— Ваше Благородие, да не приучены мы!

Но я не отступал:

— Давай-давай! Сделаешь — отпущу."

"Горько вздохнув, мужичок взял у меня колоду, стал старательно пристраивать в руке. Непривычные к тонкой работе пальцы не слушались, ему и в двух-то руках было трудно ее удержать. Но он старался изо всех сил, пытаясь заработать себе свободу. Наконец, колода с трудом улеглась в одну ладонь. Мужичок попробовал шевельнуть пальцами — и карты разлетелись по всей приемной от неловкого его движения.

— Отпускайте его, — сказал я городовому.

Тот изумился:

— Ваше Высокоблагородие! А как же?! Свидетели ведь показывают?!

— Врут ваши свидетели, — отрезал я.