Боги, пиво и дурак. Том 8 (СИ)

И весь консилиум двинулся из комнаты на выход.

Когда за ними закрылись двери, веки Януса дрогнули и медленно приоткрылись.

— Ну, здорово, сукин сын, — шепотом проговорил он, скосив на меня глаза. Слабая улыбка проступила у него на губах.

Янус. Живой. В здравом уме и трезвой памяти!

На мгновение я забыл обо всем — и о том, где мы, и что перспективы маячат какие-то очень уж мутные, и про жжение в каждом сантиметре тела.

— Ян… — так же тихо отозвался я, чувствуя, как начинаю улыбаться, но почему-то косо и криво, как после анестезии у зубного. — Черт возьми… Как же я рад тебя видеть!

— Как был дурак, так и остался, — проворчал Ян, опуская веки, но все еще продолжая улыбаться. — Если во вселенной есть что-то неизменное, так это твоя жизнерадостная дурость.

— Но я тебя нашел!..

— Тише ты. Нашел он… Нет, ты не просто нашел, ты залез в ту же самую жопу, в какой оказались мы. Дерьмовое место. Сраные стражи. Видишь вон ту херню в стеклянном кубе? Это их жертвенный алтарь, где они нас убивают и снова воскрешают. Убивают и воскрешают…

Ян снова приоткрыл глаза и посмотрел на меня.

— Не думал, что когда-нибудь это скажу… Но, наверное, лучше бы ты нас не нашел.

Я хрустнул ремнями на запястьях.

— Да с хрена ли? Мы живы, и Фортуна с нами. Выберемся!

— Фортуна спит, Даня. А пока она спит, удачи нет ни у кого. У тебя — тоже. Так что, считай, здесь только ты и полумертвый Сет.

— Это не так уж и мало, — тихо ответил я.

Глава 10

Соната № 17 «Буря», часть третья

Дверь нашей пыточной открылась, и Ян снова закрыл глаза, изображая глубокий сон.

В комнату вошли трое медиков и вкатили небольшой столик с металлическим подносом, на котором, поблескивая лезвиями и ручками, рядами лежали какие-то инструменты.

Покосившись на меня, один из псевдодокторов подошел и развернул каталку таким образом, чтобы я мог видеть только стену прямо перед собой.

Я слышал, как они суетились где-то там, позади. По всей видимости — вокруг Януса, негромко переговариваясь между собой на смеси латинских словечек и простого человеческого языка. Не знаю, что они там делали, но вскоре кроме их голосов я услышал сдавленное хрипение, переходящее в стон.

От ярости мне стало жарко. Вот ведь ублюдки!

Я изо всех сил напряг руки, в очередной раз проверяя надежность креплений. Они противно заскрипели, но запястья держали мертвой хваткой. С ногами была та же песня. Находясь всего в десятке шагов от Яна, я ничем не мог ему помочь!

От осознания собственной беспомощности у меня перехватило дыхание. Твою жеж мать.

А ведь Яну пришлось видеть, как похожим образом мучают его беременную жену. И он тоже ничего не мог с этим поделать, хотя мысленно снова и снова сдавливал руками их глотки и с хрустом ломал шеи.