Шок-школа

 – Если хотите, я потом посмотрю, что там у вас за склад, и посоветую пару простых рецептов. А вы что же, совершенно не умеете готовить?

– Ну почему же? – Лев Александрович хотел обидеться, но супчик пах так вкусно, что он передумал. – Я превосходно варю сосиски! И пельмени. И эти, как их… – он пощелкал пальцами, и гостья тут же вложила в них ложку. – Куриные яйца, вот!

– Супруга вас баловала, – сделала правильный вывод гостья.

Лев Александрович вздохнул.

Опять вздохнул, взял ложку и принялся за супчик.

Машенька его, конечно, баловала, но в отношении приема пищи была строга: есть надо вовремя, пока все свежеприготовленное, горячее.

При Машеньке никому в доме и в голову не пришло бы разогревать еду в микроволновке. Ничего вчерашнего у них не водилось в принципе, Машенька готовила на один раз минимум трижды в день.

Пока была здорова, разумеется.

Потом, когда она слегла и уже не могла ни вести хозяйство самостоятельно, ни даже приглядывать за тем, как это делают другие, порядки в доме поменялись.

Льва Александровича, обладающего дурной привычкой засиживаться за письменным столом до голодных колик, никто уже не выкликал строгим голосом: «Лё-о-ова, к столу!» Женщина, которую он нанял, чтобы она им готовила, приходила вечером, час-другой гремела на кухне кастрюлями и сковородками – Машенька, большая аккуратистка, болезненно морщилась – и, разложив все по судочкам, уходила. Обязанностью Льва Александровича было через некоторое время, когда еда в судочках остынет, прилепить на каждую емкость бумажку с названием блюда и поместить все в холодильник. Поначалу он забывал это делать, но тогда еда в тепле портилась, и назавтра приходилось кормить больную Машеньку сосисками и яйцами.

Впрочем, Машенька уже почти ничего не ела.

– Вы что же, совсем один теперь? – спросила гостья, повернувшись к трапезничающему Льву Александровичу спиной – то ли из деликатности, то ли потому, что ей так было удобнее.

Пока хозяин ел суп, гостья все-таки взялась за блинчики, и теперь они упоительно шкворчали, подрумяниваясь на сковородке.

– Сам виноват, – промокнув рот салфеткой и внимательно посмотрев на бороду, не застряла ли в ней вермишелина-другая, ответил Лев Александрович. – Нравилось, что Машенька заботится лишь обо мне одном, я не хотел делить ее внимание с кем-то еще, а она не стала настаивать на детях – всегда со мной соглашалась. К тому же у нас в доме все время были какие-то дети – и мои ученики, и Машенькины – она преподавала музыку.

– А что теперь? Ученики к вам больше не ходят? – гостья переставила на стол блюдо с блинчиками, потрогала чашку с чаем, скривилась – совсем остыл! – и снова отошла к плите, чтобы вскипятить чайник.

– Эти-то, из Шоко-школы? – Лев Александрович тоже скривился.