Час шестый

У него ведь тоже не было среднего образования…

Еще целый час оставался до возвращения. Боясь опоздать к вечерней поверке, курсант Пачин ринулся на 11 линию. Рассчитывал повидать Кузнецова. Вот позади и мост лейтенанта Шмидта, набережная, куда выходило фасадом училище.

Домашние, совсем свойские лики флотоводцев на памятных досках показались сейчас строгими и суровыми. Адмиралы как бы упрекали матроса: что ж, мол, ты, товарищ матрос, жениться сумел, а перед физикой и тригонометрией сдрейфил…

Якоря, лежавшие у главного подъезда, словно подторопили курсанта. Он почти бежал, ничего не замечая вокруг. Срок увольнительной был на исходе…"

"Над Ленинградом все еще опускались призрачные белые ночи. Первая сумеречная кисея, вытканная над невской водой, уже опустилась на левый берег. Красно-сиреневый закат на северо-западе четко оттенял все силуэты. Очертания Зимнего терялись вдали. Адмиралтейский шпиль, пронзивший зеленоватое небо. Высокий объемистый купол Исаакия громоздился над очертаниями домов и соборов. Но матрос не видел вечерних городских силуэтов. Пачин знал, где обитал Кузнецов во время его учебы в академии. Не раз помогал земляку покупать кое-что, при встречах рассказывал, что происходит на родине в Вологодской области.

Увы, Кузнецова не было в Ленинграде! Он уже уехал на Черное море. Отчаяние вновь охватило матроса…

На «вечернем якоре» Коля-вятский, дружок, долго, лихорадочно затягивался дешевой догорающей папиросиной, с яростью заплевывал ее перед «якорной» урной:

— Все, Пачин, крышка! Мне тоже выписали литерный… Поедем землю пахать, моря мы с тобой отбороздили.

— За что тебя-то? — опешил Василий. — У тебя ж и по химии и по физике все в ажуре.

— Зато по-немецки ни бе ни ме. Наверно, и не поэтому… Вон вылетают аж члены партии! А я и не комсомолец даже…

Приятель с треском рванул форменку. Вятский был тоже заметно выпившим. Семь бед — один ответ! В разорванной форменке в последний раз пошел вятский на вечернее построение.

Матросы, отчисленные из подготовительного, а также «браковка» из майского набора тоже собрались после отбоя в гальюн и делились невеселыми планами. Пачин после отбоя вспомнил о разговоре с офицером около памятника «Стерегущему». Мысль написать письмо члену ВЦИК комендору Королькову не давала курсанту уснуть. Он поднялся с гардемаринской койки. До трех часов ночи, сидя у тумбочки, писал и писал письмо комендору. Пачин знал, где служил Корольков, и собирался завтра же отослать письмо. «Я выложил вам всю свою подноготную. — Так заканчивалось это послание. — К сему Пачин».

Не ведал курсант о том, что комендора Королькова в городе тоже не было, в это время он находился в Москве.