Час шестый

Но, не успев ответить на один вопрос, курсант слышал другой… О подпольных ленинградских организациях, о правой опасности и высоком долге служить пролетарскому государству говорилось так же, как на комсомольском собрании. Под конец курсанту было предложено сообщать в органы, о чем говорят курсанты на «якоре».

Пачин вспыхнул, как порох, молча переступил с ноги на ногу. Он давно уже стоял по стойке «вольно».

— Вы комсомолец, товарищ Пачин, и понимаете, что наши враги день и ночь начеку. Они никогда не дремлют.

Курсант промолчал.

— Подумайте как следует, мы вас не торопим. У вас есть знакомые в городе?

— Никого нет! — соврал матрос, вспоминая Берточку. — Что я должен сделать?

— Ничего! — оживился гражданский. — Всего лишь ежедневно бывать на «вечернем якоре» и слушать, что говорят курсанты. Ничего не записывать, но можно участвовать в спорах, если таковые возникнут. Вот и все, что от вас требуется…

— Ясно… — тихо сказал Пачин. И добавил: — Мне ясно, только я не согласен…

— Тогда вам придется покинуть училище. — Чекист повысил голос: — И даже флот… Мы, кажется, хорошо поняли друг друга?

— Да!

— Вот и отлично. Через неделю сообщите о вашем решении по этому адресу. С увольнением у вас не будет задержки.

Чекист на каком-то клочке быстро набросал адрес. Курсант, не глядя, машинально сунул бумажку в карман. Сердце готово было вырваться наружу.

— Разрешите идти?

— Идите! Надеюсь, вы понимаете, что о нашем разговоре никто не должен знать?

— Понимаю…

Сейчас курсант полностью овладел собой. Он четко повернулся и вышел из кабинета.

Ни Бессонов, ни начальник училища Татаринов в кабинете при Пачине так и не появились. Шел час личного времени. Приближалось вечернее построение, но за окном было все еще не очень темно. Над городом истлевали последние белые ночи.

Матрос Пачин всю ночь не сумел заснуть. Он думал о Тоне, своей жене. Что с нею будет? Планы рушились… «От службы не бегай, на службу не напрашивайся», — говорил когда-то тятя Данило Семенович. Всплакнул отец, когда провожал сына в военкомат. Вспоминались и умершие мать, бабушка, тятина матерь. Деда Василий Пачин не помнил. Перебирал в памяти живых и мертвых. Матрос не видел для себя никакого выхода. Неужели такая несчастная судьба у всех «данилят»? Начиная с отца.

… На следующий день приказа об отчислении не появилось.

X

Ничего на свете не боялся Васька Пачин, даниленок из Ольховицы! В этом мире его ничто не страшило… Не боялся он ни далеких морей-океанов, ни близких, ни кочегарских восьми потов, ни двенадцати сенокосных.