Сердце Пандоры

Темный взгляд — совершенно черный — простреливает мои опухшие губы.

— Абсолютно. — Скребу ногтем по свежему засосу, проталкивая ноготь чуть не под кожу. Маленькая месть за все те разы, когда я оставалась голодной в собственной постели.

В коридоре Адам смотрит на меня с вопросом, который даже не нужно разгадывать. И я отвечаю:"

"— Доминик с няней, сегодня — последний раз в твоей постели.

Готова поспорить, что в этих голодных глазах плещется что-то зловещее, выколоченное из глубин его сдержанности желанием, похотью — и чем-то, что продолжает полосовать меня волнами едва уловимой заботы. Даже если у нас будет жесткий секс — почему-то мне хочется этого несмотря ни на что — я знаю, что Адам никогда не потеряет контроль настолько, чтобы причинить мне вред.

От лестницы до его комнаты — шагов двадцать, и я использую время с пользой: вгрызаюсь в него снова и снова, оставляю на коже свои следы, упиваюсь тем, что моим губам почти больно от столкновений с тугими мышцами.

— К черту нежности, — шиплю, как придушенная змея, когда Адам спиной толкает дверь, и замирает перед кроватью.

— Уверена? — Я вижу, что он ждал именно этого. Страсть, сорванная с поводка, сбросила шкуру добродушного пса, и превратилась в волка.

Я прикасаюсь губами к его уху, глотаю остатки стыда и сдержанности. Дверь спальни медленно защелкивается за нами, и это значит, что здесь мы просто мужчина и женщина, которые просто очень долго шли друг к другу. Предрассудки — враги удовольствия, а постель — место, где женщина должна быть всем, для своего мужчины. Сегодня я буду для него всем.

Его запах пьянит, проникает в ноздри и под кожей стягивает горло удавкой до порывистых вздохов, которые — я не сразу это понимаю — принадлежат мне. Прикусываю его за подбородок, и голодным шепотом, без капли стыда, режу откровением, которое поражает меня саму:

— Выеби меня.

Что-то рвется внутри него. Я отчетливо слышу свист лопнувших тормозов.

Шаг.

— Да, блядь.

Он просто бросает меня на кровать — плашмя на спину, цепляет взглядом, когда я, забывшись, пробую снять туфли. Оставшиеся пуговицы на его рубашке разлетаются в стороны, черный шелк стекает по рукам, тормозит у запястий.

— Нет! — останавливаю его, когда Адам пытается вырвать руки из манжет. — Мне нравится так.

Он мотает головой, пятерней убирает назад волосы — вода стекает по вискам на плечи, тонка ткань черным туманом вьется вокруг тугих мышц. Кажется, нарочно притормаживает, чтобы медленно вынуть ее из-за пояса. Длинные пальцы путаются в застежке ремня, расстегивают ее с металлическим блеском.

— Не раздевайся… совсем.

Я вздыхаю, когда он вытаскивает ремень из петлиц, шелестит молнией. Звуки оглушают, действуют крепче, чем, наверное, действует самый сильный наркотик.