Двойное сердце агента

Олейников зацепился за что-то – от стены отделилась тень, и лыжи вместе с лыжными палками больно ударили его по спине. Олейников застонал.

– Осторожно, – сказал Либерман, – у меня тут не прибрано… да и лампочка перегорела…

Где-то в недрах сумрачной квартиры работал радиоприемник.

– Говорит радиостанция «Свобода», – долетел до Олейникова голос диктора. – У микрофона – Александра Львовна Толстая, дочь великого русского писателя…

– Смерть Бориса Пастернака, – зазвучал из темноты голос Толстой, – потрясла русских людей за рубежом. Его роман «Доктор Живаго» облетел свободный мир в подлиннике и переводах. Мало знают Бориса Пастернака лишь в России, где его роман был запрещен…

Либерман быстро скользнул в комнату и выключил работающий приемник. Следом за ним вошел Олейников. Письменный стол, заваленный грудой каких-то радиодеталей, плат и проводов, тускло освещала кривая настольная лампа. На краю стола стоял радиоприемник без корпуса, рядом на подставке дымился паяльник. Олейников подошел к столу и включил радио.

– …и советская власть… – продолжала вещать Толстая, – …даже не разрешила, к удивлению всего литературного мира, талантливому писателю получить присужденную ему Нобелевскую премию.

– Вражеские голоса слушаете? – поинтересовался Олейников.

– Да вот просто собрал приемник, – оправдываясь, сказал Либерман, – надо было проверить…"

"Под кучей радиодеталей на столе Олейников разглядел несколько отпечатанных на машинке листков, в уголках которых синели чернильные штампы: «секретно» и «для служебного пользования». Заметив взгляд Олейникова, Либерман быстро подбежал к столу и прикрыл секретные бумаги газеткой.

– Это я так, работу на дом беру… – пояснил, смущаясь, Либерман.

Голос Толстой продолжал звучать из радиоприемника:

– Горько, обидно и стыдно сознавать, что русским людям, которым Пастернак должен быть ближе всего, еще не дано было узнать большого писателя и поэта, вышедшего из их же среды…

Либерман крутанул ручку настройки, и из динамика полилась бравурная советская музыка. Олейников щелкнул тумблером. И в повисшей тишине зазвучал голос Олейникова:

Я пробудился. Был, как осень, темен          Рассвет, и ветер, удаляясь, нес,          Как за возом бегущий дождь соломин,          Гряду бегущих по небу берез[7].– Пастернак?.. – еле смог произнести удивленный Либерман.

– Точно! – весело ответил Олейников и, заметив на столе шикарный складной ножик с кучей всевозможных лезвий и приспособлений, взял его в руку:

– Ух ты!

– Швейцарский, «Викторинокс», – немного стесняясь, похвалился Либерман. – Прикупил по случаю…

Олейников достал из кармана нож с разноцветной наборной ручкой, который он отнял у Потного, и положил рядом с «Викториноксом».