Семьдесят пять шагов к смерти

Чего еще надо?

Не хотелось Михаилу всерьез.

— Нет, это все не то! Это понарошку. Вот и по твоей реакции видно, что смерть на экране и в жизни выглядит по-разному.

— Это да. В жизни все скучнее, приземлённей, без эффектов и красот. Был человек, говорил с тобой, окурок твой докуривал, смеялся — раз — и на полуслове нет его. И кровь не хлещет и слов прощальных никто не декламирует. Упал, подергал ножкой, похрипел да помер. Отлетела душа — осталось тело мертвое. Его в цинк и на Родину…

— Нормально. Наше дело служивое. Сказали убивать — убивай. Приказали умереть — умирай. Приказы не обсуждаются, они исполняются. Бесприкословно. Потом можно жаловаться. Если будет кому и будет на кого.

— А самому приходилось?

— Кто знает… Было однажды. Врагов видел, метров триста… Выскочили, сами не зная как… Лоб в лоб сошлись. Там думать уже некогда. Все уставы побоку! Стрелял, как все, орал матом, гранаты разбрасывал… А попал или нет — кто знает? Может, я, может, кто другой. В сумятице не поймешь. Там такой кавардак, что спроси после — не расскажешь, что делал. Это только, кажется, что «всяк солдат свой маневр знает». А как до дела дойдет, — палишь в белый свет, как в копеечку, чтобы в тебя не пальнули. После остановишься — ни хрена не помнишь, только руки трясутся. Собрали своих «двухсотых» и «трехсотых» — и ходу. Вот и вся правда. А в рукопашке сходиться, так, чтобы один на один, не приходилось — бог миловал!

— То есть не пришлось…

— Ну как… Однажды было. Когда — лично… Но не врага, приятеля. Друга своего.

— Просто. Было задание, по ту сторону «ниточки». Мы перешли, отработали. Поначалу все было штатно — шли как по паркету. Расслабились. Ну и, как водится, на обратном пути… Короче, напоролись на мину… Зацепили, потянули… Что-то ахнуло, вздыбилось, разметало. В себя пришли — в башке черти молоточками стучат, в кровище все. Осмотрелись… Два «двухсотых», три «трехсотых». Один — тяжелый. Молчит, зубами скрипит, кишки из-под «бронника» наружу лезут, как змеи, он их обратно впихнуть пытается. Да и лицо все посечено, один глаз — долой. Шансов никаких. До своих — сутки с гаком киселя хлебать, самим бы выбраться. Раненых взвалили — потащили. Командир мне остаться приказал. Понятно для чего. Не должен наш брат живым в руки врага попадать. Дождаться надо, убедиться, доложить после. Остался… Гляжу на своего приятеля. Тот молчит, руками брюхо жмет, кишки держит. Сам на меня одним глазом смотрит. Все понимает. И я — понимаю. Пока он еще оглушен, ничего не чувствует, но скоро адреналин схлынет и придет боль. Видели мы таких, что губы в кровь кусали, что пальцы, воя, грызли! Жуткое это зрелище! Говорит приятель: «Не дай мучиться. Один хрен — покойник я. Зачем за минуты цепляться? Сделай! По дружбе прошу!» А я не могу. Рука не поднимается. Друг он мне.