Сейчас и навечно

Благодаря ему меня приговорили к трем годам тюремного заключения за хранение наркотиков в небольшом размере.

– Это еще не все, – ответил Сойер. – Федеральный прокурор представляет государство или штат в уголовных делах, выступает перед присяжными…

– Ты поэтому хочешь стать адвокатом? Наказывать тех, кто не соблюдает закон?

Он нахмурился, как будто вопрос не имел никакого смысла.

– Дело не в наказании, а в справедливости. – Его лицо осветила улыбка. – Это же не пиратский кодекс. Закон существует не для того, чтобы служить руководством к действию. Он создан, чтобы ему следовали.

– Да, так и есть, – кивнула я.

Воцарилась тишина. Ливви переворачивала тяжелые картонные страницы книги про голодную гусеницу. Ее каштановые волосы под солнечными лучами отдавали золотом.

Я кашлянула, набираясь смелости:

– Что заставило тебя выбрать это направление?

Он улыбнулся мне, но, когда начал говорить, улыбка потускнела:

– Я люблю закон. Мне нравится, что здесь лишь белое и черное. Слова на бумаге, которые обладают настоящей властью. – Он сорвал травинку и покрутил ее между пальцев. – Я хочу обладать этой властью, чтобы предотвратить то, что случилось с моей семьей.

Сойер, казалось, с трудом подбирал слова или раздумывал, а стоит ли вообще их произносить.

– Ты не обязан рассказывать. Я перешла черту. Всегда лезу, куда не просят, – мягко добавила я.

– Нет, – ответил Сойер. – Ты ведешь беседу. А у меня это не получается в последнее время.

– Ты отличный собеседник.

– Я не очень часто говорю о том случае. Или вообще никогда.

Мне так хотелось прикоснуться к нему, к его руке.

– Нет, я должен. Ради нее. Моя мама погибла в автокатастрофе, когда я был маленьким, – быстро выдал он, а потом сглотнул. – Ее убил пьяный водитель.

Я прикрыла рукой рот.

– О боже, Сойер. Мне так жаль. Сколько тебе было?

– Восемь. Младшему брату, Эмметту, было четыре. Худший день нашей проклятой жизни.

Мои глаза наполнились слезами, когда я представила двух маленьких мальчиков, которые только что лишились матери.

– Я не знаю, что сказать. Мне очень жаль.

Он пожал плечами, будто мог минимизировать последствия, но я заметила боль в глубине его карих глазах. Как сжались его челюсти.

– Парень, что ее убил, до этого был арестован дважды, – голос Сойера стал тверже. – И оба раза он клялся перед судьей, что больше не будет так делать, что он стал лучше. Прокурор оказался недостаточно силен, не надавил как следует. Через три недели после освобождения из тюрьмы при вождении в нетрезвом виде парень въехал на своем грузовике в машину моей мамы, когда та возвращалась с работы.

– Это ужасно, – я покачала головой.

– Мне не нравится говорить об этом, и писать о том случае я тоже не хочу, но у меня нет другого выхода.