Сдавайся, это любовь…

– Ну, ты-то понимаешь, что не удержать мне этого молодого жеребчика? Ты меня вообще видишь? – я зачем-то начала щупать свои ноги, руки и мягкие бока. Искала в глазах подруги ужас, осуждение, понимание, но вместо этого наблюдала улыбку. Беззлобную, искреннюю улыбку поддержки. – Начнутся пелёнки, бессонные ночи, тазик мой вновь вырастет до пятьдесят второго, а когда во время секса на него из груди закапает молоко, то я буду рыдать, смотря, как сверкают его пятки! И снова придётся брать баранку, и за проезд уже будет некому передавать.

– Люсь, – Аня строго посмотрела на меня, взяла тонометр и отработанным жестом начала измерять моё давление. – Ты дурочка. Если бы ты сняла свои шоры, то увидела бы, как он на тебя смотрит. Курочки… Чибисова! Ты зажралась, понимаешь? Этот породистый жеребчик сотворил чудо. Его живчики подарили тебе ребёночка.

– Никаких «если»! – Аня довольно закивала, оценивая результат на дисплее тонометра. – Вы у меня с Ветерком родите здоровых деток. А если надо, я вас наручниками прикую к больничной койке.

– Ну что ты сравниваешь тёплое с твёрдым? Ника своего Дония со школы любила. Бродила за ним, как лунатик. А потом и мужиков себе похожих выбирала. А Чибисов? Вот ты его знаешь? Я – нет, – мотала головой, чтобы убедить не столько Лисицыну, сколько саму себя. – Не знаю! Что он любит? На что у него аллергия? Какой у него график? Чёрт, я даже про родителей его ни черта не знаю!

– Узнаешь, милая. Непременно узнаешь, потому что нутром чую, что вас он уже не отпустит. Нельзя всех мерить по Баранову. Нельзя! А теперь снимай портки, я тебя осмотрю нормально. Итак, у нас почти шесть недель, мамочка, поздравляю.

– Мамочка… – выдохнула я, послушно раздеваясь. – Меня Витька уже лет пять Мусей называет.

– Ничего, мамочка…. Ничего… – Анечка, шлёпнула по запястью перчаткой, коварно улыбнулась и кивнула в сторону смотрового кресла.

Эта гадюка всю душу из меня вытрясла, а ещё подругой называется. Кровь выкачала, по всем докторам провела, а перед кабинетом УЗИ ждать заставила.

Телефон разрывался от входящих звонков. Особенно негодовал Керезь, беспокойно ожидающий решения по усыновлению. Дел было миллион, мыслей – ещё больше. Только сейчас я себе напоминала дуршлаг, сквозь который льётся всё, на что я сейчас никак не могу повлиять. Всё, что я хотела делать в этот момент – гладить свой живот и шептать, что все будет хорошо.

Быть может, Анька права? У материнства нет возраста, нет своевременности. Это как любовь. Она взрывается в тебе миллионом атомов, заселяет душу, сердце, легкие, и ты уже, сам того не желая, дышишь другим человеком.

Украдкой поглядывала на дверь кабинета, за которой тридцать минут назад скрылась Лисицына, и начинала закипать от нетерпения увидеть свою малышку.