Счастливы вместе

Как же стыдно! Я ведь даже помыслить не могла о том, что причиной окажется кто-то другой, а не Окунев.

— А… почему не сказал? — вопрошаю я сдавленно.

Левон усмехается, цокает, словно обжёгшись. Его любимое: «Цок!». У него очень много значений. И сейчас в нём читается боль.

— Как-то всё закрутилось, — говорит, встав спиной, — Я не хотел говорить, пока точно не знал. Но теперь… Без вариантов. Уезжаю на днях.

— Ты… один? — уточняю я.

— Нет, — исправляется, — Мы уезжаем.

Это «мы», словно нож, полоснувший по горлу.

— И… надолго? — мне каждое слово даётся с трудом.

Левон возвышается, я продолжаю сидеть. Нас разделяет столешница. Он отвернулся спиной, мне не видно лица. Только спину.

— Левон, — окликаю, когда он молчит.

Я роняю усмешку. Какую-то нервную. Ноги слабеют, но я поднимаюсь. Мне сейчас очень нужно увидеть лицо. Понять, он всерьёз, или шутит?

Обойдя стол, я встаю всего в паре шагов от него. Не решаюсь коснуться. Левон не похож на себя! Спина непривычно ссутулена, словно ему водрузили на шею ярмо. Он всё также стоит, прикрывая ладонью глаза. И как будто не видит меня. Точнее, не хочет увидеть.

— Это правда? — шепчу, — Ты сказал навсегда. Это правда?

Вместо ответа, он молча кивает. Но этого мало.

— Левон, — я касаюсь руки.

— Уходи, — отзывается он. Отзывается резко! Так резко, что я прижимаю ладони к груди.

— Почему? Что я сделала? — слёзы уже затмевают обзор. Но я не намерена двигаться с места, пока не увижу его тёмных глаз.

— Потому, — говорит он, — Потому, что так надо.

— Левон! — не могу я поверить, что слышу подобное. После того, как он только что объявил об отъезде, — Мы с тобой… не увидимся больше?

Даже сама эта мысль причиняет мне боль. Неужели, ему совершенно не больно?

— Уходи, я сказал! — он рычит.

Слёзы текут по щекам. Стиснув зубы, бросаюсь к двери. Вот только Левон успевает схватить меня за руку…

В объятиях, жарких, как лава, мне так безмятежно, привычно, легко. И тело мгновенно ему отзывается, словно родник пересохший, дождю. Нащупав ладонями мокрые щёки, он вытирает с них влагу, губами и пальцами. Мнёт, прижимая к себе. Я дышу им! Стараюсь запомнить. Тот запах, который впитала ноздрями и порами. Силу его нежных рук.

— Незабудочка, милая, девочка сладкая, как же я там, без тебя, — шепчет он.

— Нет, нет, нет, — обнимаю его крепкий торс, — Не пущу!

Зарываюсь лицом в его грудь, ощущая биение сердца.

— Моя нежная, моя сакварело, — говорит, прижимая к себе.

Это слово — последняя капля. Я прекращаю держать эту боль в своём сердце и плачу навзрыд.

— Ну, ну, не рви душу. Я ведь не железный, не каменный, а? Ламазо, м? Чемо ламазо[1], - причитает Левон, гладит меня по дрожащей спине, — Видишь, весь свитер мне промочила своими слезами. Не стану стирать, до конца своих дней не сниму.