28 сантиметров счастья

У тебя другая вера. Другой менталитет. Они все считают наших баб шлюхами и подстилками. Твое представление на свадьбе — полная хрень. Выпендрилась просто передо мной. Подстелила себя под эту мразь, которая тебя не уважает. Получила по голове и теперь сопли на кулак мотаешь.

Я тихо и незаметно выдыхаю горячий от ярости воздух из легких. Мне надо успокоиться, прежде чем ответить.

— Я сбежала, чтобы тебе доказать, что тоже что-то могу самостоятельно обиваться. Да, ты прав. Я не разбираюсь в людях. Но я попыталась втереться в доверие. Ты сам говорил, что иногда надо где-то уступить, чтобы…

— Я говорил это не тебе, а Мирославу. Ты этими советами не имеешь права пользоваться. Они для мужчин. Ты должна была сидеть дома, учиться и слушать старших, — безапелляционно обрывает меня отец, — ты просрала нормальную жизнь. Как мне с тобой поступить? И вот с этим?

Он кивает на мой живот. Я вздрагиваю.

— Хочешь, чтобы я сделала аборт? — тихо произношу я, а он морщится.

— А толку? Замуж тебя никто нормальный уже не возьмет. После того, как тебя эта мразь попользовала. Вынашивай. Хоть пользу принесешь. Сдохнет — получишь его наследство. Я позабочусь, чтобы он это сделал быстрее. Тварь. Где Мирослав?

— Не знаю, — мотаю головой, — я его не видела. Только на свадьбе.

— Как он к нему попал?!

— Он вез меня домой, — сглатываю, и тут же выдаю ложь, — нас поймали по дороге. Охрана отстала.

Я вижу, как на челюсти отца ходят желваки от ярости. Да. Мирослав его беспокоит больше всего. Сын. Наследник. Любимый ребенок. Будь все по-иному, как бы мы пообщались сегодня? Если бы он и мать любили меня, а я бы просто сбежала. Например, взбунтовавшись подростком. Они бы смогли простить меня. Обнять. Поддержать. Сказать «ничего, вырастим наших внуков, не переживай. Оставайся дома».

Бред. Я про себя усмехаюсь. Разве может быть все иначе? Они бы не убивали тогда брата Рустама. Как хорошие люди могут такое сотворить? Не было бы этого конфликта. Не было бы пистолета. Отпечатков. Моего страха. Нечем мне было бы крыть на нашей первой встрече с Садаевым.

Встряхиваю головой, чтобы отогнать мысли и произношу:

— Я пыталась защитить его. И семью. Стерла отпечатки на том пистолете. Садаев ничего не знает.

— Это вообще не твое дело, — мрачно обрывает меня отец, — выброси из головы и забудь. Нечего лезть в мужские дела. Мне стыдно на тебя смотреть и слушать. Порешь какую-то хрень. Защитить хотела, — он усмехается, — тебе несказанно повезло, что успели увести от бешеной псины Садаева. Иначе так бы и осталась там.

— Почему? — шепотом спрашиваю я. В горле что-то сжимается. И становится мерзко. Я больше никогда не буду называть мысленно Хирурга «верным псом». Не хочу быть похожей на отца. Не хочу использовать его выражения.

— Потому что завалил он всех.