Сахар на дне

Сердце уже стало стучать ровнее, а напряжение в мышцах отходило, отдавая тянущей болью. Мне вдруг стало смешно.

— Чего ржёшь, Лекс? — спросил как-то уж слишком хмуро Ермолай, хотя должен же был радоваться. Первый этап пройден.

— Антошка, тебе всегда хотелось иметь то, что было у меня. Ты даже бабу мою пользованную подхватил.

— Пошёл ты. Мы с Иркой не встречаемся.

— Конечно нет. Ты просто трахаешь её. Интересно, а она так и продолжает представлять меня?

По шее Ермолая поползли красные пятна гнева. Давай, Тоха, покажи свою шакалью морду. Дай мне повод выбить из тебя дерьмо.

Стоп, Шевцов. Вспомни, зачем ты здесь.

Я выдыхаю и отхожу. Это блядский базар пора заканчивать.

В общем-то вчера на этом мы и закончили, и я собирался выспаться, чтобы Снежинка не видела меня таким помятым. А потом позвонил консьерж и предупредил о гостье.

Яна убирает руку, и я чувствую, как в воздухе появляется напряжение.

— Что случилось? — переворачиваюсь и натыкаюсь на её сосредоточенный взгляд. — Хочешь попробовать ещё что-то новенькое?

На улице ещё темно, но даже в свете, падающим из кухни, я вижу, как рдеют её щёки. Она закусывает губы, но потом поднимает на меня серьёзный взгляд.

— Не молчи, Яна.

— У тебя… у тебя синяки на теле.

Вот оно что. Глупо было думать, что она не заметит.

— Я же сказал тебе уже: работа у меня такая. Не забивай свой маленькую голову ерундой.

Тяну её на себя, и она поддаётся, но продолжает молчать. Не отстанет же теперь.

Стоит только втянуть запах её кожи, как внутри снова закручивается пружина. Этот особенный, ни с чем не сравнимый аромат преследует меня с того самого момента, как она так не вовремя решила убедиться, что я цел и невредим после недопонимания с Ермолаем и его свитой. Я был слишком пьян, чтобы понять тогда что к чему, но её запах вторгся в меня, проник так глубоко, что даже годы вдали не смогли вытравить его. Одно воспоминание о нём пьянило меня носами и тихо царапало душу днями. После жуткой ночи на аукционе у меня в кармане осталась её заколка — маленький тряпичный цветок, который ещё долго пах её. Я давно потерял его, ещё когда нас переселяли из одной воинской части в другую.

Интересно, мне когда-нибудь надоест вторгаться в её тело? Вдавливаться с надеждой достать, наверное, до самого сердца. Сминать гладкую кожу на бёдрах, пока из её губ не вырвется стон.

Первый. Твою мать, я у неё первый. Меня никогда не прельщало возиться с целками, да и не так уж много их было. Хорошие девочки обходили меня стороной. Но со Снежинкой всё иначе. По-другому. Выть хотелось от картин перед глазами, где её ебучий правильный одноклассник запускает свои ветки в её штаны. Мне хотелось открутить ему голову ещё тогда возле госпиталя.