Летний сад

Где мы тогда были, мам, где я мог видеть поля пурпурных люпинов?!

Энтони спрашивал о братьях и сестре, немного рассказывал о товарищах Дане Элкинсе, Чарли Мерсере, хвалил Тома Рихтера за то, что тот хороший командир. О девушках не писал. Никогда не упоминал о девушках ни в письмах из Вьетнама, ни в разговорах о Вест-Пойнте. Он ни разу не приводил домой ни одну, начиная со старших классов школы. Он не говорил о своих вылазках, или о схватках, или о тех, кого потерял или спас. Это они узнавали от Рихтера и из копий приказов о награждении.

Не нашлось ничего, что взбодрило бы онемевшую Татьяну.

– Он появится в любую секунду, – сказала она наконец Александру. – Вот увидишь.

Александр промолчал, продолжая держать в руках письма, мрачный, бледный. Татьяна привлекла его к себе, и они сидели на полу, а перед ними лежали письма Энтони. Татьяна обнимала его и шептала: «Тсс… все будет в порядке» и «Есть какое-то простое объяснение…».

Но он был так разбит, что она замолчала.

Они ждали вестей.

Прошел день.

Потом другой.

Люди Рихтера прочесывали леса и дороги, рисовые поля в долине между Плейку и Контумом, обыскивали лачуги, берега рек, болота, ища хоть какой-нибудь след Энтони или его оружия, что-нибудь. «Должно быть, он наступил на мину», – наконец неохотно сказал Рихтер Александру. Или попал в засаду. Грязная дорога между Плейку и Контумом была относительно безопасна, все американские военные ездили по ней, но, возможно, он по какой-то причине отклонился от курса, возможно…

Но командование, не имея никаких свидетельств, не могло ничего утверждать.

Татьяна непрерывно молилась о том, чтобы они не нашли следов Энтони.

– Он не пропал без вести, – сказала она Александру еще спустя три дня. – Так как же они его называют?

Она вышла за мужем в сарай и теперь стояла рядом, глядя на него.

– Никак. Просто пропавший. – Он не смотрел на нее, глядя на свой рабочий стол.

– Пропавший? Это такое обозначение?

– Да.

– И какое официальное название для этого?

Последовала долгая пауза.

– Находящийся в самовольной отлучке.

Татьяна, пошатываясь, вышла из сарая, перестав задавать вопросы.

Дни превратились в неделю.

Неделя превратилась в две.

Татьяна стала вспоминать примеры, перешагивать через камни, грызть все прутики, что попадались ей на пути, причитать над ними, хвалить, изучать, как будто, роясь в закоулках памяти, она могла бы найти то, что сломало бы и починило все, может быть, исцелило бы или разрушило все, делала все так, словно 20 июля 1969 года Том Рихтер мог и не позвонить им из Вьетнама. Может, если бы она умерла в блокаду… Может быть, если бы она умерла на Ладоге или на Волге или от туберкулеза, от коллапса легких… Может быть, если бы она не поддалась на чертову ложь Александра… «Оставь, Татьяна.